Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Ветер, стремительный уссурийский «суйфун», рвет и метет, вьюга бушует и злится, страшная сибирская пурга — в полном разгаре: сметает сугробы, вздымает целые облака снежной пыли, гудит и заливается на широком просторе соседнего Амурского залива, врывается в китайские кварталы и грозит снести до основания самые хижины их, приютившиеся у пологого берега оледеневшего моря, — а манзы все не слезают с качающихся под ударами ветра, скрипящих и стонущих крыш.

Скрючившись, вцепившись руками в их гребни, они продолжают оставаться вверху, и как и прежде, не сводят снегом залепленных глаз с зловещего, подернутого белым саваном неба.

Что они делают там? — Они высматривают появление на небе первой (февральской) луны, открывающей собой Новый год по китайскому летосчислению, знаменующей собой наступление свято чтимого сынами Небесной империи «белого месяца». одного из самых продолжительных праздников.

На мгновение в воздухе как будто бы стихло. Порывом бурного вихря разорвало снежные тучи, заволакивавшие от глаз наблюдателей небо и звезды, на землю на миг проглянул тонкий, словно отточенный, серебристый серп только что народившейся весенней луны — и из уст сотен манз, наводняющих переулки и крыши, вырвался единодушный радостный крик: «Цаган-сар!.. Цаган-сар!» («белый месяц явился!»), покрывший собой вой уссурийской пурги и завывания ветра.

В тот же миг улицы опустели, точно вымело всех. Манзы скрылись в жилища, и угрюмые фанзы осветились огнями: манзы дождались-таки наступления Нового года, начала «белого месяца», — месяца радостей, увеселений и отдыха от непосильной, тяжелой работы, длившейся перед тем без перерыва одиннадцать месяцев сряду.

Внутри фанз все уж готово для торжественной встречи редкого праздника.

На небольших деревянных столах, а где их нет, — на перевернутых днищами вверх кадках и бочках расставлены зажженные свечи, разноцветные китайские бумажные фонари самой прихотливой и причудливой формы, курения, благовония, ароматные, душистые травы и всевозможные мелкие вещи, предназначенные в жертву многочисленным божествам, населяющим китайский Олимп. У богатых людей на почетном месте красуется также горшок с национальным китайским цветком, красной лилией, — но столы бедных кули, с трудом зарабатывающих в течении целого года свое пропитание, лишены этого традиционного украшения, стоящего так дорого в зимнюю пору на нашей тихоокеанской окраине.

Ровно в двенадцать часов все обитатели фанз уже в сборе у освещенных столов, кадок и бочек. Опрятные, свеже-умытые — в них совсем не узнать тех засаленных, замасленных, грязных, обтрепанных манз, которых глаз привык ежедневно встречать на улицах города. Их «курмы»[33] из синей дабы[34] сегодня необыкновенно чисты, синие кумачовые панталоны также не носят следов повседневной, черной работы; их заскорузлые и обыкновенно чрезвычайно грязные руки — опрятны, головы (вокруг самой макушки) тщательно выбриты. Их длинные косы — краса и гордость китайца, не в пример прочим дням, носят на себе следы чистого гребня, тщательно вымыты, напомажены и красиво ниспадают по спинам носителей их, не оставляя, как водится, на курмах грязных следов. Вместо стереотипных войлочных шапок с наушниками, их головы украшены оригинальными головными уборами с цветными верхами, и даже на ногах, вместо неуклюжих войлочных туфель, — изящные туфельки, отороченные выдровым мехом и изукрашенные изображениями китайских драконов.

Праздник Нового года и «белого месяца» — один из немногих праздников в жизни этих трудящихся изо дня в день людей (китайский календарь не отличается обилием праздничных дней), и манзы должным образом приготовляются встретить так редко выпадающие на их долю красные дни.

Самые празднества, длящиеся в течении всего «белого месяца», начинаются, впрочем, с завтрашнего дня, а сегодня — ночь покаяния, ночь очищения от накопившихся за год грехов. Двери фанз открываются настежь, чтобы облегчить доступ в них верховным существам, обитающим на небе, и когда, по предположениям верующих, духи приблизились к их убогим лачугам, все обитатели фанз кидаются на колени к открытым дверям и долго вымаливают в таком положении прощение духов земных и небесных.

Навстречу молящимся врывается с улицы бешенный вихрь, внутренность фанзы, и без того не особенно теплой, застилается клубами холодного пара, руки манз коченеют и стынут, но все же они до тех пор не поднимаются на ноги, пока дух одним им лишь понятным таинственным знаком не даст им понять, что мольбы их услышаны и приняты суровыми божествами.

Получив прощение верховных существ, манзы поднимаются на ноги и, обернувшись к освещенному свечами столу, поклоняются домашним духам и своим умершим предкам, тела которых хранятся землей их родины. Последний поклон, последняя мольба о прощении — хозяевам и товарищам: старшим кланяются в ноги, младшим и равным отвешивается по молчаливому поясному поклону.

Этой несложной церемонией религиозная часть праздника «белого месяца» вся и исчерпывается.

После этого начинается ужин, — кажется, первый обильный и сытный ужин у этих всегда полуголодных людей, питающихся обыкновенно малопитательной «будой» и «чумидзой»[35] и уж в лучшем случае — рисом.

Столы устанавливаются микроскопическими фаянсовыми чашками китайской работы, наполненными рыбой, морской капустой[36], мелко искрошенным мясом молодых поросят и, наконец, шедевром китайской кухни — трепангами, этими длинными, отвратительными червями темно-кофейного цвета, к которым китайцы питают такое большое пристрастие.

Изголодавшиеся в течении целого года на «чумидзе», буде и рисе владивостокские манзы едят с необыкновенной жадностью, быстро и удивительно ловко работая своими двумя цилиндрическими палочками, играющими у них роль наших вилок и ложек, употребления которых они вовсе не знают. В течении всего ужина редко кто из них проронит слово с соседом; ужин проходит в глубоком молчании. Отчасти это происходит в силу требований китайских обычаев, не дозволяющих в ночь покаяния никакой вольной беседы, отчасти — в силу того, что сами манзы торопятся покончить с едой и пораньше лечь спать на свои жесткие нары, стараясь сохранить силы на утро.

Около трех часов ночи в манзовских кварталах все уже спит непробудным сном, и только свечи, зажженные для встречи Нового года, все еще горят во всех фанзах, кидая сквозь закопченные крохотные окна тусклые полосы света на сонные улицы города.

На другой день, с самого раннего утра, город совершенно меняет свою физиономию. В торговых кварталах — ни души, на базаре также нет обычного шума. Все лавки, лари, магазины закрыты. Вся торговля в городе находится почти исключительно в руках китайцев и потому неудивительно, что чествование ими своего национального праздника так заметно изменяет физиономию русского, в сущности, города.

Около полудня начинаются взаимные визиты китайцев.

В этих визитах и взаимных поздравлениях с наступлением Нового