Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

службе последнего генерала, харизматичного фалангиста, сыгравшего важную роль во время войны, выглядело неожиданным. Во всяком случае, оно было слишком непрофессиональным и открыто политизированным. Благодаря этому назначению отодвинули на задний план монархиста Альфредо Кинделана, настоящего военного специалиста по воздухоплаванию, но прежде всего оно ублажало фельдмаршала Геринга, с которым Ягуэ подружился и который возглавлял Министерство авиации рейха, независимого от OKW, от которого ожидали консультаций и передачи технологий. На самом деле Ягуэ так часто встречался со своими немецкими знакомыми, что Франко перестал ему доверять, задвинул его в июне 1940 года и поселил в родном городе Сан-Леонардо, который и по сей день имеет несчастье носить его имя.

Что касается концентрации власти, то территориальное структурирование, введенное диктатурой, было точным отражением испанского национализма, который наряду с антикоммунизмом составлял наименьший идеологический знаменатель франкистской коалиции. Несмотря на изменяющуюся геометрию, не ставящую под сомнение централизованную и моноязычную реальность, царившую на полуострове, – африканские владения, со своей стороны, были под контролем Главного управления по делам Марокко и колоний, оно было чем-то средним между президентством и Министерством иностранных дел и представляло собой наглядный образец доктринальных несоответствий и сложности интересов, которые необходимо было объединить для строительства нового государства[207].

Подобно тому как режим мог объявить себя конфессиональным, но затем на практике одни католики считались более подлинными, чем другие, – вспомним те «двести священников, которых я не буду расстреливать, но которых отправлю добиваться автономии на вольные хлеба в Андалусию», – существовали территории, которые подлежали большей централизации, чем другие. Так, диктатура отменила Статуты об автономии, принятые в соответствии с Конституцией 1931 года, но ее Основные законы так и не прояснили, какая именно модель придет на смену республиканскому «целостному государству». Подобное деление намекало, что режим возвращается к порядку Реставрации. Это было не совсем так, поскольку все они отрицали «либеральный централизм», а фаланга также отвергала внешние исторические права во имя «Единой Испании!», потому что только так она могла быть «Великой и Свободной!». Тем не менее Алава и Наварра, направившие большое количество добровольцев для государственного переворота 1936 года, сохранили образовательные и социальные полномочия, которые были присвоены им во время войны через провинциальные советы, а также экономическую систему «в целом», но любой аспект региональной системы безоговорочно отменялся в отношении «провинций-предателей»: Гипускоа и Бискайи. Юридическое противоречие, связанное с этим двойным стандартом, так и не было разрешено, равно как и Гражданский кодекс так и не был унифицирован. Да и можно ли было это сделать, если Томаса Домингеса Аревало, графа Родесно, сменил в Министерстве юстиции другой карлист, Эстебан Бильбао[208].

Согласно той же логике, на полпути между прагматизмом и неопределенностью языки, отличные от кастильского, исчезли из всех сфер образования, из отношений с администрацией и на долгие годы из самой общественной жизни. Но все это было результатом «множества отраслевых положений», поскольку, как отметил Хосе Маноэль Нуньес Сейшас, «общего закона о запрете использования региональных языков никогда не существовало. Языковые репрессии преимущественно состояли из сплетения подозрений, давления и страхов, подкрепленных общей репрессивной атмосферой»[209].

«Галисиец и его шайка»

Традиционные элиты – аристократические, католические и военные – были широко представлены в новом правительстве, но с некоторых пор они должны были признавать преобладание фаланги, которая пришла, чтобы остаться, и желала, помимо всего прочего, быть в центре внимания. Ее «убежденные и пылкие» активисты напоминали об этом демонстрацией собственной силы в виде торжественной церемонии – впечатляющей транспортировки останков Хосе Антонио из Аликанте в Сан-Лоренсо-дель-Эскориал, которая состоялась между 20 и 30 ноября 1939 года. Почти пятьсот километров светского крестного пути для мессии испанского фашизма, гроб которого поочередно несли на плечах его камрады, чье появление встречалось колокольным звоном под звуки «Cara al Sol»[210] и при свете ночных факелов. Шествие встречал генералиссимус, кабинет министров в полном составе и военные иерархи, затем гроб передали отцам-августинцам из монастыря, традиционного места вечного упокоения королей Испании.

Судя по образу самого Хосе Антонио, маркиза де Эстельи, «убежденного католика» – если забыть о том, что его модель государства не допускала «вмешательства или махинаций Церкви» – и наследника уходящего в века военного рода, завершившегося его отцом, генералом и диктатором Мигелем Примо де Риверой, разделение власти с фалангистами также не представляло собой проблемы, поскольку в коалиции Франко существовала высокая степень «идеологического сговора». В отношении Ибаньеса Мартина уже было указано: селектораты диктатуры никогда не были изолированы друг от друга[211].

Не была таковой и первоначальная фаланга, основанная в результате объединения ряда небольших группировок в 1933 году и через год объединившаяся с другой фашистской организацией, Советами национального профсоюзного наступления (Juntas de Ofensiva Nacional Sindicalista, JONS). В них, в свою очередь, также сосуществовали различные устремления. Кое-кто из их лидеров, как, например, уже упоминавшийся Онисимо Редондо, был практикующим католиком и даже членом ACNP. Другой их выдающийся деятель, Рамиро Ледесма Рамос, напротив, был человеком подчеркнуто светским. Кроме того, он хотел сосредоточить внимание на расширении партии среди рабочих, в то время как большая часть членов JONS приходилась на средний класс, а группы Хосе Антонио состояли из студентов – выходцев из зажиточных слоев, – а также других аристократов и бывших монархистов. Разногласия были постоянными, и в 1935 году группа Ледесмы и горстки его сторонников распалась. Это отсутствие доктринальной и социологической определенности, характерное для остальных европейских фашистских движений, только усилилось с весны 1936 года и с началом гражданской войны, когда всего за несколько месяцев в движение влился поток новых членов самого разного происхождения. Что, как это ни парадоксально, позволило ему стать массовой партией и принять активное участие в завоевании власти[212].

В этих условиях ставка на своего рода революционную чистоту фалангистов, якобы нарушенная Франко для установления военной и консервативной диктатуры традиционного образца, представляется весьма спорной. Правда в том, что переход от фашизма как движения к фашизму как прочному режиму также не был простым ни в Италии, ни в Германии. В обеих странах харизматичные боевики начальных периодов также чувствовали себя разочарованными «нормализацией» Гитлера и Муссолини и отстаивали необходимость «второй революции»[213].

Особенность испанского варианта фаланги опять же заключается в том, что она возникла в результате гражданской войны. Военный конфликт породил не только Хосе Антонио, но и Онисимо Редондо, а также убитых в Мадриде Рамиро Ледесму и другого основателя, Хулио Руиса де Альда. Фаланга назначила временную командную хунту и поставила во главе Мануэля Хедилью Ларрея, который до этого был провинциальным главой в Сантандере и Бургосе, но по-прежнему оставалась партией, лишенной своих исторических лидеров. Франко, со своей стороны, был прежде всего кадровым военным, но по опыту генерала Примо де Риверы знал, что, если он хочет остаться