Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Неудивительно, что ее создание стало актом укрепления партии, которой был передан исключительный контроль над OSE в ущерб правительству, учитывая упразднение Министерства организации и деятельности профсоюзов. Пытаясь продолжить в том же духе, DNS подтолкнула нормативное развитие Закона о труде – своеобразную фалангистскую версию итальянской Хартии труда (Carta del Lavoro, 1927), – который в январе и декабре 1940 года нашел свое воплощение в принятии обширных законов: о профсоюзном единстве и основах профсоюзной организации. Сочетание того и другого оставляло открытой возможность установления определенной опеки профсоюза над экономикой страны, которую их национальный представитель также стремился завершить своим назначением новым генеральным секретарем партии. Однако те же «легитимисты», вовсе не желавшие делать его своим знаменосцем, с подозрением отнеслись к стремительному восхождению амбициозного Сальвадора[236].

В конце концов, вся эта фалангистская шайка напоминает рассказ Камило Хосе Села. Его герои знали, что пропитание им обеспечивает некий галисиец. Кое-кто хотел изменить такое положение вещей и упрекал его в том, что он практикует «старомодную корриду», но когда он выходил на арену, они говорили ему одно и то же: «Не волнуйтесь […] мы всегда к вашим услугам»[237].

Сомнения и определенностьдля дальновидного Цезаря

Модель государства, состав правительства и партийная дисциплина в любом случае указывали на то, что новый франкистский апрель также ознаменовал «primavera di bellezza» для международного дела фашизма. Уже во время гражданской войны националистическая Испания укрепила свое единство с осью Рим – Берлин благодаря подписанию двух секретных договоров о дружбе и сотрудничестве – 28 ноября 1936 года и 31 марта 1939 года, – а также присоединению к Антикоминтерновскому пакту, решение, о котором стало известно через несколько дней после входа в Мадрид. В силу своего скорее политического, нежели подлинно дипломатического характера последний был результатом германо-японской инициативы, которая, несмотря на свою формулировку, имела сильный антибританский привкус. Это стало причиной того, что Португалия, с которой Испания также подписала Договор о дружбе и ненападении, предпочла остаться в стороне. Муссолини, напротив, быстро включил в него Италию, и благодаря его настойчивости страну удалось присоединить к диктатуре Франко, которой было предоставлено положение подчиненное, но необходимое для «продолжения оси в Атлантике», где существовали планы продолжения экспансии за счет Бразилии и испаноязычного мира Америки[238].

Однако подобные амбиции все еще были скорее заявлением о намерениях, чем твердым и связующим обязательством, поскольку ни положения договоров, ни антикоммунистический пакт не предполагали коммерческой исключительности или реальной двусторонности в вопросах обороны. То же самое можно было сказать и о вышеупомянутом выходе франкистов из Лиги Наций, имевшем мало реальных последствий, несмотря на его очевидную символическую нагрузку. Кроме того, выход из Женевской конвенции мог быть оправдан, как это было косвенно передано франко-британским представителям, соображениями внутренней политики, учитывая готовность отказаться от всего, что имело отношение ко Второй республике, которая включила в свою Конституцию ряд принципов Лиги Наций и активно участвовала в работе ее специализированных учреждений. Неслучайно именно Сальвадор де Мадариага, который был постоянным представителем Испании в годы республиканской власти и пользовался большим авторитетом в дипломатических кругах, вскоре после изгнания стал известен как один из главных критиков диктатуры со стороны либерально-консервативных кругов[239].

И хотя на данный момент Франко и его ближайшее окружение старались не рисковать, они, несомненно, стремились стать полноправными партнерами оси. Они считали это единственным возможным путем вернуть Испании ведущую роль на международной арене. Такова была цель, которую генералиссимус публично провозгласил в декабре 1938 года, заявив, что «скорая победа – это не что иное, как этап на пути к будущему и полному испанскому возрождению», и поэтому его запомнили как громкого кастильского оратора, чье сочетание «старой веры с новыми военными машинами» привело к тому, что в Испании прозвучали «первые железные шаги основателей Империи»[240].

Все еще не оправившись от парада Победы, новые демонстрации силы и кровного братства провели по случаю возвращения на родину иностранных воинских частей. Так, 25 мая легион «Кондор» промаршировал через центр Виго, прежде чем погрузиться на пять океанских лайнеров, отправленных нацистской службой «Сила радости» (Kraft durch Freude), которые на следующий день доставили солдат обратно в Германию, в Гамбург, где их ожидала триумфальная встреча. Все это происходило под пристальным вниманием Хуго Йегера, личного фотографа Гитлера, который сделал первые цветные фотографии галисийского города. Со своей стороны, итальянские войска вышли из порта Кадис 1 июня в сопровождении Серрано Суньера, который воспользовался шансом принять ванну фашизма в Неаполе и Риме, где руководил парадом вместе с Муссолини и Чиано, которым выражал свое восхищение и благодарность с такой страстью, что те в итоге убедились, что перед ними «крайний сторонник оси»[241].

Он был не единственным. Выбор в качестве представителя режима в поездке по Италии именно куньядиссимо, а не тогдашнего министра иностранных дел и вице-президента правительства Франсиско Гомеса-Хорданы был весьма симптоматичен для нового курса, который Франко хотел формально придать своей внешней политике. Особенно если учесть, что в задачи Серрано входили государственные встречи на высшем уровне, поскольку он встречался как с королем Виктором Эммануилом III, так и с изгнанным Альфонсом XIII. Эта дипломатическая аномалия в какой-то степени объяснялась напряженностью, существующей между армией и единой партией, главная фигура которой более подходила для поездки в колыбель фашизма и последующего приема Чиано в Барселоне в июле. Однако следует помнить, что для сопровождения легиона «Кондор» и последующего путешествия по Берлину и другим городам был выбран военный генерал Антонио Аранда, герой-националист, прославившийся во время осады Овьедо, и один из самых квалифицированных штабных офицеров. В его случае сыграли роль в первую очередь технические знания: ему предстояло должным образом оценить военные и промышленные возможности Германии.

Такого рода решения опять же отражали растущее влияние, которое оказывал на Франко образ правления Гитлера. Немецкий диктатор отвергал традиционные механизмы дипломатии и заботу о юридическом формализме, которые он считал неподходящими для фашистского динамизма, и делал ставку на более смелые и прямые международные отношения, основанные на свершившихся фактах и осуществляемые не столько послами, сколько своего рода «специальными посланниками». Так было с решением вмешаться в гражданскую войну в Испании, инициированным бизнесменом и членом партии Йоханнесом Бернхардтом, в то время как советники Министерства иностранных дел его не рекомендовали. То же самое произошло и с вышеупомянутым Антикоминтерновским пактом, подготовленным вне официальных дипломатических каналов Иоахимом фон Риббентропом, в награду за что он был назначен министром иностранных дел в феврале 1938 года[242].

Несмотря на то что во время войны в Испании кадровые дипломаты в подавляющем большинстве склонялись на сторону националистов, Франко не доверял их лояльности после ликвидации республиканского проекта. Классово благородному, исторически монархическому и в целом не склонному к изменениям стратегической ориентации,