Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

дипломатическому корпусу было бы трудно разделять стремление каудильо к имперскому величию. Это было продемонстрировано в первых докладах – чрезвычайно глубоких аналитически – таких фигур, как Хосе де Рохас-и-Морено, граф де Каса Рохас, который предупреждал о рисках «вовлечь нас в политическую орбиту Германии», поскольку, как заметил граф де Торрельяно, «в условиях войны с франко-английской коалицией можно без всякого преувеличения сказать, что мы были бы полностью окружены врагами… Достаточно открыть атлас, чтобы убедиться в этом»[243].

Подобное сочетание прагматизма и интеллектуального высокомерия было способно вызвать отвращение у любого диктатора, считавшего себя избранником Провидения. То же самое происходило с Муссолини и его зятем, выскочкой, который называл дипломатов Королевства Италия «профессионалами софизма», а также считал, что существует форма «дипломатического интернационала», цель которого предотвратить любое революционное – в том числе фашистское – изменение традиционного консервативного порядка[244].

Тот факт, что Гомес-Хордана, как рука в перчатке, вписался в рамки фашистских предрассудков благодаря своему скрупулезному легализму, дворянскому статусу – камердинера Альфонсо XIII, даровавшего ему титул графа, – и нейтралистскими предпочтениям в случае конфликта в Европе, объяснял его постепенное низведение, кульминацией которого стал уход из правительства и с поста вице-президента в августе 1939 года. Его место занял полковник Хуан Бейгбедер, член фаланги с первых дней гражданской войны, но прежде всего бывший военный атташе в Берлине и агрессивный африканист, поскольку во время своего пребывания на посту верховного комиссара в Марокко он разработал подробные планы, как получить контроль над международным городом Танжер[245].

Характеристики послов в Риме Педро Гарсиа Конде и в Берлине Антонио Магаса также не отвечали интересам Нового государства. Монархические взгляды первого вызывали опасения у Серрано, которому не только удалось выселить его из дворца Боргезе в конце 1940 года, но и сделать эту должность вакантной, чтобы не позволить никому бросить тень на свою работу в качестве посредника. А ранее, в июле 1940 года, маркиза де Магаса сменил генерал Эспиноса де лос Монтерос, самого же Магаса отправили в Буэнос-Айрес. Но больше всего подозрений вызывали полномочия Хакобо Фитц-Джеймс Стюарта, герцога Альба и посла в Лондоне, поскольку ко всему прочему он был одним из меценатов Студенческого общежития. Тем не менее его сеть контактов, обширные знания британской политики и эффективность делали его незаменимым.

Этот волюнтаристский и ревизионистский взгляд на международную политику получил холодный душ 22 августа 1939 года. В этот день официальные информационные агентства Германии и Советского Союза объявили о скором вступлении в силу Договора о ненападении между двумя странами, который был фактически подписан на следующий день в Москве дерзким фон Риббентропом и народным комиссаром иностранных дел Вячеславом Молотовым. «Внезапный сюрприз, ужасающий сюрприз», как заканчивала свою передовицу газета Arriba, которой пришлось повторить это слово, чтобы самой поверить в произошедшее, которое к тому времени стало известно всему миру[246], в первую очередь остальным участникам Антикоминтерновского пакта, буквально раздавленным свершившимся фактом. Возможно, чуть в меньшей степени был потрясен Муссолини, который в марте уже убедился в том, чего стоит слово Гитлера, оккупировавшего Чехословакию, не выполнив соглашения, заключенного в Мюнхене в 1938 году. И конечно, для Франко, который, несмотря ни на что, сохранял неоднозначное и сочувственное отношение к действиям немцев. Так с горечью констатировал Педро Теотонио Перейра, посол Португалии, который оказался на шаг впереди в своем понимании мировой ситуации, шокированный тем, что каудильо не воспринимал договор как «нечто возмутительное»[247]. И это притом, что он не знал о «секретном дополнительном протоколе», по которому – как предсказывали в своих докладах и Магас, и герцог Альба – СССР и Германия договорились о разделе Польши и присвоении отдельных зон влияния в остальной части Восточной Европы.

Франко, однако, был не единственным, кто отрицал очевидное. Коммунистические партии были вынуждены пытаться оправдать то, что оправданию не подлежало. Что говорить о КПИ, которая только что развязала беспощадную войну против международного фашизма и чьи устои были потрясены, но чьи лидеры вступили в спираль дискурсивных пируэтов, которая даже спустя десятилетия продолжает, что называется, вгонять в краску[248].

Помимо прочего, Гитлер не соблюдал сроки, требуемые его потенциальными союзниками – «по крайней мере до 1943 года», напомнил ему Муссолини, подписывая Стальной пакт в мае предыдущего года; «по крайней мере, в течение пяти лет», потребовал со своей стороны Франко, – чтобы завершить к тому времени экономические и военные приготовления, необходимые для противостояния европейскому конфликту. 1 сентября 1939 года Германия начала свою агрессию против Польши и спровоцировала объявление войны Францией и Великобританией. Франко и его зятю оставалось совсем немного, чтобы примкнуть к оси, и все же это было непросто. Скрепя сердце каудильо выступил в эфире с речью, в которой с бесконечным цинизмом призывал к ответственности и предлагал не затягивать боевые действия, что отвечало интересам Германии, «руководствуясь полномочиями, которые дает мне то, что я в течение трех лет нес бремя войны за освобождение моей Родины». 5 сентября в BOE был опубликован указ, предписывающий «строжайший нейтралитет испанским подданным в соответствии с действующими законами и принципами международного публичного права»[249].

Упоминание международного права, понятия, которое особенно ценилось и культивировалось в испанских провластных институциях, поскольку его истоки восходили к праву народов бывшей Испанской империи, было особенно болезненным. Фашистские государства в Маньчжурии, Абиссинии и во время невмешательства грубо нарушали нормы, регулирующие сообщество наций. И их отношение к новому конфликту не должно было стать исключением. В связи с этим Италия охарактеризовала себя «невоюющей» державой, несуществующим юридическим термином, чьи контуры были весьма расплывчаты. Теоретически он служил для выражения близости к одной из двух воюющих сторон. На практике же это было лишь печальным риторическим утешением, придуманным Муссолини, который пытался доказать самому себе, что он по-прежнему достоин духа Сандокана.

Будучи преисполнены воинственности, но не торопясь переходить к действию, Французская и Британская империи воспользовались ситуацией, чтобы «восстановить свою гегемонию во внешней торговле Испании». Владелец и повелитель морских путей, Адмиралтейство Уинстона Черчилля ввело строгую морскую блокаду, чтобы задушить экономику Германии. А чтобы предотвратить возможный реэкспорт из нейтральных стран, был составлен список запрещенных товаров и введено требование, чтобы каждое торговое судно имело сертификат, который гарантировал законность перевозимого им груза и конечного пункта назначения, которое также подвергалось особому надзору, особенно если капитан совершал оплошность и обнаруживал германофильские настроения. Также прерванное сухопутное сообщение с Германией оставляло франкистским властям не слишком много альтернатив. В январе 1940 года было подписано торговое соглашение с Францией, а два месяца спустя – еще одно торговое и финансовое соглашение с вероломным Альбионом. Согласно блестящему исследованию Энрике Морадьельоса, это положило начало британской стратегии использования «кнута и пряника» в отношении националистической Испании, которой было выдано достаточно сертификатов на поставку североамериканской и аргентинской пшеницы,