Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

вызывало особого интереса в высших эшелонах франкистской Испании. Дискуссия о возможном вмешательстве в европейскую войну, казалось, была ими окончательно разрешена, и более того, в положительном смысле, так что отождествление с фашизмом не только было принято диктатурой с готовностью, но и стало поводом для гордости. В связи с этим 23 октября 1940 года, всего через два дня после публикации книги «По ком звонит колокол», Адольф Гитлер и Франсиско Франко провели решающую встречу, чтобы обсудить условия присоединения Испании к оси. Неслучайно встреча произошла во французском городе Андай: неожиданное поражение и оккупация Франции ускорили события и поставили режим на грань вступления в войну. Делить шкуру неубитого медведя еще никто не решался, но посольства в Мадриде уже разрывались от потока заявлений на получение виз, а газета Arriba повторяла ожидания, порожденные встречей на высшем уровне между двумя диктаторами:

«Фюрер и каудильо беседовали друг с другом. Встреча этих двух паладинов означает для Европы минуты несравненного величия из тех, что остаются в истории и знаменуют для поколений момент невероятной высоты… Сегодня более, чем когда-либо, мы запрещаем себе любые безответственные и нетерпеливые предположения… Но мы считаем, что значением этого события стало то, что Испания в соответствии со своими лучшими традициями и нынешним возрождением решила заявить о своем присутствии в новой эпохе, заняться решением мировых проблем, запечатлеть свою душу, свой лик, свой опыт и свое бытие в новом порядке, который выковывается на наших глазах»[257].

Но вопреки всем прогнозам франкистская Испания официально осталась в стороне от войны. Напротив, в декабре 1941 года Соединенные Штаты стали еще одной воюющей стороной, союзником Великобритании и Советского Союза. Такой поворот событий заставил утихнуть голоса изоляционистов. Мало того, он открыл дверь для приема в американскую армию и секретные службы республиканцев в изгнании и бывших членов интернациональных бригад, внезапно востребованных благодаря своей мотивации и боевому опыту. Среди них был интеллектуал Густаво Дюран и бывший командир батальона «Линкольн» Милтон Вольф[258]. Надо заметить, что и тот и другой были упомянуты в военных записках Эрнестом Хемингуэем, чья литература внезапно вызвала необычайный интерес у высокопоставленных франкистских чиновников, присутствующих в Соединенных Штатах.

Итак, несмотря на то что Paramount Pictures приобрела права на экранизацию фильма «По ком звонит колокол», который они намеревались сделать своей главной картиной на 1943 год, испанский консул в Сан-Франциско Франсиско де Амат написал в мае 1942 года послу в Вашингтоне Хуану Франсиско де Карденасу тревожное письмо, в котором сообщал, что, «учитывая предмет произведения и принимая во внимание левые взгляды его автора, этот фильм в случае его создания может стать антииспанским пропагандистским документом, крайне вредным для целей нашего правительства». Дипломат с многолетним опытом и отличный знаток американского общества, осознающий роль, которую играло кино в формировании общественного мнения, Карденас выразил свое согласие с обоснованностью «попыток добиться того, чтобы его производство было прекращено или […] чтобы некое доверенное лицо внесло в него необходимые поправки». Но беспокойство консула только усилилось, когда «после долгих переговоров с Сэмом Вудом и директорами Paramount» ему удалось заполучить копию сценария, который он назвал «отвратительным; в тысячу раз хуже, чем книга: красные бандиты, описанные Хемингуэем, выглядят как ангелы, умеренные республиканцы с высокими демократическими идеалами. Напротив, солдаты франкистской армии, которых постоянно называют фашистами, кажутся отвратительными существами без чести и достоинства, которые насилуют, а затем наголо стригут женщин […] а в небе в это время летают самолеты, пилотируемые немцами и итальянцами».

Встревоженный посол решил обратиться не к кому иному, как к помощнику государственного секретаря Соединенных Штатов и советнику президента по внешней политике Самнеру Уэллсу, которому 7 октября 1942 года был направлен меморандум с такими словами:

«Некоторое время назад посольству Испании в Вашингтоне стало известно, что кинокомпания Paramount готовит к выпуску фильм под названием „По ком звонит колокол“, сюжет которого основан на книге, опубликованной писателем Хемингуэем, неоднократно выступавшим против национального правительства Испании. […] Обнародование такой продукции должно привести к активизации кампаний против Испании, которые проводят определенные элементы… В связи с вышесказанным посольство Испании в Вашингтоне сочло необходимым […] связаться с властями Соединенных Штатов, чтобы найти возможность добиться того, чтобы эта явно несправедливая и неточная пропаганда не была реализована, поскольку последнее может помешать хорошим отношениям, существующим между Испанией и Северной Америкой»[259].

Таким образом, хотя вовлеченные субъекты остались точно такими же, как и осенью 1940 года, за два года интересы и позиции каждого из них существенно изменились. Чтобы это понять, необходимо вернуться к немецкому наступлению на Третью Французскую республику, падение которой вызвало сильное искушение во всех сословиях и прослойках диктатуры Франко[260].

Война против демократий

Мануэль Чавес Ногалес был одним из почти десяти миллионов перемещенных лиц, которые вызвали коллапс французских автомобильных и железных дорог перед лицом неудержимого наступления Германии в мае и июне 1940 года. Для всех этих людей агония Франции означала крах, столь же окончательный, сколь и абсолютно неожиданный. Прежде всего, таковым он был с военной точки зрения, поскольку французская армия считалась в то время самой мощной в мире. Но ход политических событий, ознаменованных предоставлением Филиппу Петену всех полномочий и прекращением парламентского правления, окончательно сбил с толку как своих, так и чужих. И если первых в какой-то степени утешало то, что маршал не переставал быть одним из их национальных героев, для «тысяч чехов, австрийцев, поляков, румын, русских, немцев и евреев всех гражданств […] итальянцев» и «полумиллиона испанцев», которые, подобно Чавесу, искали во Франции убежища «из-за преданности мифу о демократии», назначение Петена означало конец эпохи. По неизменно точным словам севильского журналиста, до тех пор «вера во Францию была слепой, всеобщей верой. В нее верили те, кто ее знал досконально, и те, кто не знал вовсе; даже ее враги; даже дикари. […] Франция, та самая Франция, которую мы считали бессмертной, пала, возможно, навсегда»[261].

Те самые враги, которых упоминал Чавес, не ждали ни секунды, чтобы броситься в атаку на то, что они теперь воспринимали как легкую добычу. 10 июня Бенито Муссолини воспользовался своим особым «золотым шансом» и объявил об отказе от «невоюющей позиции» и вступлении Италии в войну. Эффектная подача этого решения в виде пламенной речи, произнесенной перед толпой с балкона палаццо Венеция, едва ли помогла скрыть, что это рискованный маневр, ставший в значительной степени результатом личных устремлений итальянского диктатора, поскольку его ни в коей мере не разделяли ни население, ни остальные члены руководящей верхушки. Ему противостояло высшее военное командование во главе с маршалом Пьетро Бадольо, начальником Генерального штаба, последнему вторил министр иностранных дел Галеаццо