Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Чиано, который опасался, что война против Великобритании приведет к «гибели страны, гибели фашизма и гибели самого дуче». И это несмотря на то, что он был одним из тех, кто нес ответственность за ситуацию, неизменно поощряя имперские авантюры своего тестя. Наконец, против этого выступил даже глава Итальянского государства Виктор Эммануил III, командующий Вооруженными силами и считавший, что «мы совершенно не в состоянии вести войну». Муссолини рассчитывал убедить их всех благодаря территориальной выгоде, полученной в результате неминуемого поражения Франции. Однако в ходе предварительных переговоров о перемирии вскоре стало ясно, что любое согласование границ будет происходить на местах, и наступление итальянских альпийских войск не продвинулось «ни на шаг». Это была первая демонстрация того, что не все члены оси находились на одинаковом уровне военной подготовки[262].

В общих чертах план действий франкистской Испании перед лицом пересмотра стратегического курса напоминал путь фашистской Италии. Так, 12 июня она официально отменила нейтралитет, чтобы приобрести статус «невоюющей страны», который считался «фактически подготовительным этапом к вступлению в войну», как подчеркивалось во внутреннем отчете генерального директора по внешней политике Хосе Марии Дуссинаги, в котором указывалось на возможность получения «больших уступок […] о которых мы еще недавно и мечтать не могли», в том числе «возвращение Гибралтара Испании». И поскольку слова должны были подкрепляться конкретными делами, Хуан Бейгбедер на следующий день сообщил французскому и британскому послам об оккупации вожделенного Танжера, что вызвало энтузиазм франкистских СМИ в то время, как сапоги вермахта гремели под Триумфальной аркой Парижа. Генерал Карлос Асенсио, верховный комиссар в Марокко, получил приказ без промедления начать подготовку к наступлению на французскую зону протектората. Поскольку этот последний шаг означал достижение точки невозврата, а значит, требовал благословения фашистских крестных отцов, послы в Риме и Берлине 18 и 19-го числа представили меморандумы, в которых заявили, что «Испания теперь может объявить о своей готовности к войне после подготовки общественного мнения и необходимой помощи […] тяжелой техникой и вооружением». Кроме того, к тому времени генерал Хуан Вигон Суэро-Диас, глава AEM, побывал в оккупированной Бельгии, чтобы встретиться с Гитлером и передать ему личное письмо Франко, в котором тот предлагал «услуги, которые вы сочтете наиболее ценными»[263].

Далекие, весьма далекие от нейтралитета, за который они стояли горой, Франко и диктатура, таким образом, настойчиво стучались в двери войны. Надо заметить, это решение, в отличие от итальянского случая, породило широкое одобрение политической и военной элиты режима, чье видение конфликта радикально изменилось после поражения Франции. Не зря указ о переходе к «невоенному режиму» был опубликован в BOE[264] как результат «соглашения Совета министров»[265]. Учитывая мнение некоторых высокопоставленных лиц, таких как генералы Карлос Мартинес Кампос и Альфредо Кинделан, к тому времени генерал-капитан Балеарских островов, единственным, кто продолжал высказывать свои условия, был Сальвадор Морено, обладатель решающего портфеля военно-морского флота. Несомненно, по своему опыту на крейсере «Канариас» во время испанской войны Морено знал, что гораздо проще убивать беззащитных мирных жителей по пути из Малаги в Альмерию под надежной защитой немецких и итальянских линкоров и подводных лодок, чем противостоять вместе с ними мощному Британскому королевскому флоту[266].

Цели, которые преследовались гипотетическим вступлением в европейскую войну, разделяла вся националистическая коалиция. Притязания на «Гибралтар […] объединение Марокко под протекторатом […] Орана; расширение Испанской Сахары и владений в Гвинейском заливе» полностью соответствовали колониальным устремлениям, как консервативным, так и обновленческим, первой трети XX века. В то же время эти захватнические амбиции обеспечили путь взаимопонимания и сотрудничества между армией как институцией и FET-JONS как единой партией, объединив военный африканизм с имперской волей фалангизма[267]. Будучи третьей мощной опорой диктатуры, католическая церковь вплоть до 1942 года соблюдала строгий обет молчания в вопросах внешней политики. Отчасти потому, что архиепископство Толедо – институция, входящая в Архиепископскую конференцию, – освободилось после смерти Исидро Гомы в августе 1940 года и было занято только в октябре 1941 года, что лишало иерархию единого и согласованного голоса. А отчасти еще и потому, что, как писал его преемник Энрике Пла-и-Дениэль в своем пасторском послании «Триумф града Божьего и воскресение Испании» (1939), были отвергнуты «принципы доктринального либерализма», которые «привели к гибели» столь многие нации, а потому борьба с упадочными демократиями тоже не казалась такой уж плохой идеей[268]. Тем более что фалангистская интеллигенция публично провозгласила, что при отсутствии танков и самолетов главный вклад Испании в военные усилия оси будет заключаться в том, чтобы наделить ее необходимым духовным измерением через католицизм. Таким и должен был быть «испанский проект нового порядка», как беззастенчиво заявил Педро Лаин Энтральго[269].

Презрение к либерально-демократическим системам действительно было главной идеологической движущей силой воинственных настроений наряду с фашистской гордостью фаланги, воображающей, что она марширует плечом к плечу со своими старшими братьями. За все это время антикоммунистические идеи полностью испарились из официального дискурса, что вполне логично с учетом процветающего союза между нацистской Германией и СССР, который пользовался тем, что западный фронт продолжал присваивать территории, чтобы оккупировать и аннексировать Эстонию, Латвию и Литву в период с июня по август 1940 года. К доктринальному уравнению в случаях Франко и Серрано Суньера, которые отвечали за принятие решений, добавились также мощные мотивации личного характера. Как неоднократно отмечали его биографы, Франко питал глубокую неприязнь к Франции и Великобритании, «плутократиям», «ложным демократиям», контролируемым масонством, которых он прямо обвинял в столетнем международном подчинении Испании, в трудностях колонизации Марокко и соучастии в заговоре на стороне республиканцев во время гражданской войны[270]. Со своей стороны, Серрано Суньер, как мы указывали ранее, был убежден, что, «спасаясь от преследования, оба его брата, видимо, попросили убежища в британском посольстве в Мадриде, и что оно им не было предоставлено». Это вызвало у министра внутренних дел «антибританские настроения» с непредсказуемыми последствиями[271].

В довершение надо добавить, что, как и при любой политике колониального экстрактивизма, в равной степени действовал фактор материального вознаграждения и усиления национального сообщества благодаря обещанию будущего раздела добычи. Эрнесто Хименес Кабальеро выразил это в публикации «Испанского гения» со своей обычной горячностью:

«В мире существовала только одна эффективная система преодоления вечной классовой вражды, а именно: перевод социальной борьбы в иную плоскость. Перенос ее с национального уровня на интернациональный… Не будьте глупцами. Не ссорьтесь из-за прибыли. Смотрите: там, в том городе, в тех колониях, в тех землях, есть добыча для вас обоих. Объединяйтесь, и вы будете в выигрыше… Эта экспансия бедных и богатых одной страны против других земель – вот что составляет внутреннюю мотивацию Империи»[272].

Это уже не было обычной красивой декларацией,