Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

только в декабре. И в его резолюции снова было много общего с той особой атмосферой года Победы, отмеченной сочетанием воинственного воодушевления, памяти о павших и католической общественной морали. Атмосфера, которую Кармен Мартин Гайте блестяще описала в своей работе «Любовные обычаи в послевоенной Испании»:

«Для молодой девушки […] не имевшей призвания монахини, оставаться незамужней означало довольно печальную перспективу… Однако один вариант в этом жанре составлял исключение и рассматривался с благоговейным уважением: это была сеньорита, жениха которой убили на войне и которая решила больше никогда ни с кем не встречаться […] никто не требовал от нее сменить траур на улыбку. В отдельных случаях подобные поползновения воспринимались негативно, девушек, которые вскоре заводили другого парня, критиковали… Пилар Примо де Ривера […] пожертвовав своей жизнью, чтобы „почитать отсутствие“ „Великого Отсутствующего“ и стать наследницей его партии, более походила на „вечную невесту“… чем на старую деву»[219].

В отличие от поведения эрманиссимы (сестрейшей), Санс-Бачильер и Бедоя совершили политическую ошибку, заключив брак в ноябре 1939 года. Возможно, перефразируя слова Гамлета в пьесе Уильяма Шекспира, в эти суровые времена пара всего лишь хотела подать пример того, что «от похоронных пирогов осталось холодное на свадебный обед». Однако не было недостатка в тех, кто обвинил их в неуважении к памяти Онисимо Редондо. Франко положил конец раздорам передачей Социальной службы в ведение SF, что побудило Санс-Бачильер подать в отставку в январе 1940 года, а ее должность во главе AS занял ее юрисконсульт Мануэль Мартинес де Тена[220].

Из этого эпизода можно извлечь некоторые выводы, касающиеся фалангизма в целом. Во-первых, подтверждался бесспорный характер руководства Франко, чьего одобрения все добивались и чье решение никто не ставил под сомнение. Его слово было в партии законом. Во-вторых, эта реальность контрастирует с позицией Серрано Суньера, лишенного ауры неприкосновенности и вынужденного идти на уступки и искать баланс между фракциями. И в-третьих, следует отметить, что в большинстве случаев различные варианты партийной организации были одинаково фалангистскими. Фактически организация, наиболее близкая к католицизму и традиционным ценностям, была также наиболее «легитимистской». И это вовсе не означало стремления отойти от патриархальных итальянской и немецкой моделей. Как вспоминает Карме Милинеро, ставка на дом и заботу о семье, далекая от того, чтобы представлять застенчивый рафинированный фашизм, преследовала «политическую цель». Не зря, как указывалось во внутренней документации SF и публично подчеркивалось Примо де Риверой, позволяя «добраться до последних мест, куда государство не добирается […] оно напрямую влияет на численное превосходство, а также физическое и моральное здоровье нации»[221], в результате чего подрастающее поколение «повернется лицом к морю, чтобы увидеть, как действовать дальше». Этот империалистический порыв в дальнейшем спешно пришлось преобразовать в благочестивую заботу о благополучии семей. Семей, за формирование которых, кроме всего прочего, должны были отвечать другие, поскольку – «парадоксы ортодоксии», как писала Инмакулада Бласко, – сами руководительницы SF часто нарушали то, что проповедовали для своего пола: будучи женщинами, облеченными политической властью, они имели университетские дипломы и часто сохраняли независимость[222].

И последнее, но не менее важное: поражение в одном из этих внутренних споров не означало ни разрыва с режимом, ни вставания на путь «надвигающейся революции», ни тем более перехода на сторону оппозиции. В этом смысле случай Дионисио Ридруэхо, о котором так много говорилось, был скорее исключением, чем общей нормой поведения. К тому же до него было еще много лет. Конечно, все было иначе с Санс-Бачильер, которая продолжала занимать должности и синекуры в институциях и после смерти диктатора. То же произошло и с Бедоей, которого мы снова увидим на ключевых постах в следующих главах.

Утвердив свою опеку над половиной населения Испании, SF была не единственной кадровой структурой FET-JONS, которая усилилась в начальные периоды диктатуры. Так же обстояли дела и с его студенческим ответвлением, Испанским университетским профсоюзом (Sindicato Español Universitario, SEU), которому после войны пришлось пережить сложный переход от романтического авангарда, который выполнял «функцию преследования установленного порядка и применения насилия – к новому статусу „власти“, отождествляющей себя с системой […] что означало адаптацию поведения и потерю популярности среди молодежи». Точно так же, как и в случае с SF, управлять им могли два конкурирующих друг с другом одинаково фалангистских кандидата, Энрике Сотомайор и Хосе Мигель Гитарте. Разочарование тем, что избранным был последний, более дисциплинированный и «легитимистский» кандидат, было смягчено исключительностью, приписываемой SEU, который входил как в Традиционалистскую школьную группировку, так и в могущественную Конфедерацию студентов-католиков, ратифицированную в 1943 году, когда было введено обязательное объединение в профсоюз всех зачисленных в университет[223]. В декабре 1940 года также начал свою деятельность Молодежный фронт (Frente de Juventudes, FJ), «любимое детище режима», как уверял каудильо, который на турбазах и в лагерях отвечал за первичную политическую социализацию детей, классифицированных по возрастам на «флечас» и «пелайос» – Flechas y Pelayos назывался и детский журнал, уступающий по популярности только комиксам Роберто Алькасара-и-Педрина, – в то время как их женские аналоги зависели от SF[224].

Иначе говоря, Испанская профсоюзная организация (Organización Sindical Española, OSE), единственная разрешенная законом нового государства, была настоящим фалангистским бриллиантом в короне, поэтому в 1940 году она приняла в свое лоно Карлистскую Национальную корпоративную организацию и Католико-аграрную Национальную конфедерацию, притом что, официально не навязывая принудительное вступление, которое отвергала как «бюрократическое», фактически именно это она и делала, установив «обязательную профсоюзную квоту» с 1941 года. На бумаге «вертикальный профсоюз», как он был широко известен и как предписывали каноны фашистского и католического корпоративизма, хотел представить «третий путь», отличный от «либерального капитализма и марксистского материализма». Для этого он объединил как «производителей» – особый эвфемизм франкистского новояза для обозначения рабочих, – так и предпринимателей в гармоничное «национал-синдикалистское сообщество». На практике, однако, такие моменты, как запрещение забастовок и свободных переговоров о трудовых отношениях, обнаруживали природу OSE как «важнейший инструмент сдерживания, контроля, устрашения и подавления» рабочего класса[225].

Параллельно с этим партия также разрабатывала свой собственный интеллектуальный аппарат благодаря созданию в сентябре 1939 года Института политических исследований (Instituto de Estudios Políticos, IEP) – возглавляемого Альфонсо Гарсией Вальдекасасом, единственным оставшимся в живых докладчиком учредительного акта FE в Театре комедии – и основанию в ноябре с 1940 года журнала Escorial. Название последнего неслучайно, поскольку оно позволяло его учредителям, Дионисио Ридруэхо и Педро Лаину Энтральго, напомнить о месте захоронения Хосе Антонио, параллельно связав его с двумя авторами, имеющими основополагающее значение для политической культуры фалангистов. С одной стороны, это был уже упоминавшийся Эрнесто Хименес Кабальеро, основатель La Gaceta Literaria, который в рамках проекта по построению эстетических канонов испанского фашизма в своей работе «Искусство и государство» (1935) указал на монастырь