Непорочная вдова - Виктория Холт

Она лежала в постели, терзаемая болью, говоря себе: «Скоро все кончится. И после этого, если я выживу, родов больше не будет. Если бы это был сын... о, если бы только это был сын!»

Затем она ненадолго задумалась, сколько королев лежало в этих королевских покоях, и помолилась: «Пусть это будет сын».

«Это должен быть сын, — твердила она себе, — ибо это в последний раз».

Она пыталась отогнать предчувствие, не покидавшее ее с тех пор, как она узнала, что ждет еще одного ребенка. Если бы ее роды могли состояться где угодно, только не в этом лондонском Тауэре, она чувствовала бы себя счастливее. Она ненавидела это место. Иногда, оставаясь одна по ночам, она воображала, что слышит голоса братьев, зовущих ее. Тогда она гадала, не зовут ли они ее из какой-то близкой могилы.

Это был признак ее слабости. Эдуард и Ричард мертвы. В этом она была уверена. То, как они умерли, теперь вряд ли имело для них значение. Вернулись бы они на эту беспокойную землю, даже если бы могли? Зачем? Обличить дядю как убийцу? Сразиться с мужем сестры за корону?

— Эдуард! Ричард! — прошептала она. — Правда ли, что где-то в серых стенах этих башен погребены ваши маленькие тела?

Ребенок приходил в мир. Матери не следует думать о других детях — даже если это ее собственные братья, — которых выгнали из него раньше срока.

«Думай о приятном», — приказала она себе: о прогулке на лодке по реке с фрейлинами, с добрым Льюисом Уолтером, ее баржевиком, и его веселыми гребцами; о рождественских празднествах в Ричмонде. Менестрели и чтецы были занимательнее обычного. Она улыбнулась, вспомнив своего главного менестреля, которого всегда звали маркиз Лоридон. Какой гений! Какая способность доставлять удовольствие! И другие — Жанин Маркурс и Ричард Деноус — обладали талантом почти под стать Лоридону. Ее шут, Патч, был в отличной форме в прошлое Рождество; она беззаботно смеялась над его выходками с Гусем, шутом юного Генриха.

Как доволен был Генрих, что Гусь так блистал. Мальчику льстило, что его шут так же забавен, как шуты короля и королевы.

«Генрих всегда должен быть на первом плане, — размышляла она. — Ну что ж, это качество, которого ищут в короле».

Был еще приятный танец испанской девушки из Дарем-хауса. Елизавета наградила ее четырьмя шиллингами и четырьмя пенсами за выступление. Девушка была искренне благодарна. Бедное дитя, в Дарем-хаусе мало роскоши.

Лицо королевы исказилось от тревоги. «Где все это кончится?» — спросила она себя. Она думала о сыне Генрихе, о его глазах, сияющих гордостью оттого, что его шут Гусь может соперничать с шутами родителей. Она думала об одинокой инфанте в Дарем-хаусе.

«Участь принцев часто печальна», — думала она; а затем времени для размышлений не осталось.

Ребенок вот-вот должен был родиться, и для королевы не осталось ничего, кроме сиюминутной муки.

***

Испытание закончилось, и дитя лежало в колыбели — болезненный ребенок, но все же живой.

Король подошел к постели жены, стараясь не выказать разочарования тем, что она родила девочку.

— Теперь у нас один сын и три славные девочки, — сказал он. — И мы еще молоды.

Королева в страхе затаила дыхание. «Только не снова, — подумала она. — Я не вынесу всего этого снова».

— Да, мы молоды, — продолжал король. — Тебе всего тридцать семь, а мне еще нет сорока шести. У нас еще есть время.

Королева не ответила на это. Она лишь произнесла:

— Генрих, давай назовем ее Катариной.

Король нахмурился, и она добавила:

— В честь моей сестры.

— Да будет так, — ответил король. Вполне допустимо назвать ребенка в честь сестры Елизаветы, Катарины, леди Кортни, которая, в конце концов, была дочерью короля. Он бы не пожелал, чтобы дитя назвали Катариной в честь инфанты. Фердинанд и Изабелла могли бы подумать, что он выказывает их дочери излишнюю благосклонность, а это было бы неразумно.

Торг касательно их дочери должен продолжаться; и он хотел, чтобы они знали: теперь о милостях должны просить они. Он все еще горевал о той половине приданого, которая не была выплачена.

Он заметил, что королева выглядит изможденной, и, взяв ее руку, поцеловал ее.

— Отдыхай сейчас, — повелел он. — Ты должна беречь себя, знаешь ли.

«И вправду должна, — покорно подумала она. — Я выстрадала месяцы неудобств и произвела на свет лишь девочку. Я должна дать ему сыновей... или умереть, пытаясь».

***

Прошла неделя после рождения ребенка, когда королеве стало очень худо. Когда ее женщины вошли в покои и нашли ее в лихорадке, они тотчас послали гонца в апартаменты короля.

Генрих в потрясении поспешил к постели жены, ибо казалось, что она оправилась после родов, и он уже начал уверять себя, что в это же время в будущем году она может разрешиться от бремени здоровым мальчиком.

Взглянув на нее, он пришел в ужас и немедленно послал за доктором Холлисуортом, своим лучшим врачом, который, к несчастью, в это время отсутствовал при дворе, находясь в своей резиденции за Грейвзендом.

Весь день король ждал прибытия доктора Холлисуорта, веря, что, хотя другие врачи могут сказать ему, будто королева страдает от лихорадки, крайне опасной после родов, у доктора Холлисуорта найдется средство, которое спасет ей жизнь.

Как только доктора нашли и передали послание короля, он отправился ко двору, но когда он прибыл в пределы Тауэра при свете факелов, уже опустились сумерки.

Его сразу провели в спальню королевы, но едва он взял ее за руку и заглянул ей в лицо, Елизавета начала бороться за каждый вздох, и доктор мог лишь печально покачать головой. Через несколько минут Елизавета откинулась на подушки. Дочь Эдуарда IV была мертва.

Генрих смотрел на нее со скорбью. Она была ему хорошей женой. Где бы он нашел лучше? Ей было всего тридцать семь лет. Этот скорбный день, 11 февраля 1503 года, был годовщиной ее рождения.

— Ваша Милость, — пробормотал доктор Холлисуорт, — ничего нельзя было сделать, чтобы спасти ее. Смерть наступила от губительной горячки, которая часто следует за родами. Она была недостаточно сильна, чтобы побороть ее.

Король кивнул. Затем сказал:

— Оставьте меня сейчас. Я хочу побыть наедине со своей скорбью.

***

Колокола собора Святого Павла начали звонить; и вскоре другие присоединились к печальной почести мертвым, так что по всему Лондону колокола возвещали