Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

С тех пор мать больше не снилась.

…После бани Маппый сразу прошел в хотон, где стоял его конь. Обнял коня за шею и долго стоял, без движения, пока его не оторвал Байбал: «Пойдем, после бани простынешь. С конем твоим все нормально».

Маппый говорит:

– Как померла мать, я осиротел. Совсем один остался. Только ты, Байбал, рядом. Да еще, знаешь, о ламутах, что приезжали, часто вспоминаю. Далеко от нас живут. По горам и тайге вечно кочуют. Сердцем чую, добрые, сердечные люди.

– Да, люди говорили, что ты с ними общался.

– Не только общался. Я их лучше, чем себя самого, узнал…

Маппый рассказал о лабазе, где ламуты для него оставили туши снежных баранов.

Долго сидели, общались два хамначита. Маппый рассказал обо всем, что произошло на озере с лошадьми.

Байбал испугался за Маппыя. Что станет с парнем, как и чем помочь, он не знал. Только догадывался об одном: тойон взбесится и это дело просто так не оставит. Мстительный, хара сордоох[202].

* * *

Тарагай Мэхээлэ чуть с ума не сошел, когда Маппый поведал ему о гибели лошадей. Он выхватил ружье с намерением тут же застрелить конюха. Лихорадочно дернул затвор бердана, загнал патрон в ствол и еще секунда – не миновать убийства человека, но произошло непредвиденное. В тот самый миг, когда Тарагай Мэхээлэ ствол бердана наставил на Маппыя, Ааныс с рысьей ловкостью нависла на бердан. «Уходи, Маппый!» – завопила женщина. Как тут же раздался выстрел. Тарагай Мэхээлэ всего трясло, бледный, потный, выпустил из рук бердан и тяжело сел на пол. Жена Ааныс плашмя лежала рядом.

– Что я наделал, паршивая душа?! – бормотал Тарагай, бессмысленным взглядом оглядываясь вокруг. – Не хотел тебя убивать, моя Ааныс. Как же так произошло, а-а…

Он не замечал бледного Маппыя, стоявшего возле двери. Нет, тот не убежал… Как оставить слабую женщину наедине с обезумевшим тойоном? Убьет же ее, невинную.

В это время шевельнулась Ааныс, подняла голову, села.

– Ты, моя Ааныс, жива?! Жива, да-а?! – вскричал Тарагай Мэхээлэ, обнимая жену.

Вот тут-то Маппый быстро повернулся и выскочил из дому.

А Тарагай Мэхээлэ то плакал, то смеялся, без конца целуя Ааныс и гладя ее волосы.

В самом деле, Ааныс была его неделимым сокровищем, неиссякаемой силой, безупречной гордостью и бесконечной любовью. Женился на ней по любви: Ааныс сама из бедной семьи. Ее мать, отец и трое младших братьев живут в соседнем наслеге. Тарагай Мэхээлэ в отцы годился ей, но влюбился, как юноша, едва увидев ее на ысыахе.

Когда он послал сватов, родители Ааныс не стали торговаться со знатным купцом, да и Ааныс безропотно дала согласие. Она не испытывала никаких чувств к купцу, но вышла за него замуж с одной лишь целью – как-то поддержать своих родных.

…Тарагай Мэхээлэ ни на шаг не отходил от жены, проявляя искреннюю нежность. К счастью, свинцовая пуля бердана продырявила пол, а сама Ааныс от громкого выстрела потеряла сознание. Потрясенный Мэхээлэ очнулся, когда Ааныс шевельнулась…

Правду в народе говорят: беда не приходит одна. Чудом не произошло несчастье в доме Тарагай Мэхээлэ.

* * *

Тарагай Мэхээлэ сам съездил к месту гибели лошадей. С собой взял нескольких работников. Среди них конюха Доропууна, который пас соседний табун, и Маппыя.

Тарагай злой, молчал всю дорогу, только желваки играли на скулах, да изредка до хруста скрипел зубами. У тойонов иная психология, чем у простого люда. Они трясутся за свое богатство, будто после утери какой-то его части перевернется мир.

Приехав на место, придирчиво все осмотрел. Сам удостоверился в том, что погибли старая кобыла и пятеро жеребят.

– Ты, Маппый, больше не конюх. На ружейный выстрел теперь не подойдешь к лошадям. С навозом будешь возиться в хотоне[203]. Этим будешь заниматься всю жизнь. Притом на моих глазах. Понял, собака?!

Маппый побагровел, но смолчал.

– Ты же хамначит у меня. С лошадьми жил вольной жизнью, припеваючи. Теперь такой жизни у тебя больше не будет…

Обернулся к Доропууну:

– Прими у него весь табун. И зимовье со всеми постройками. И ружье забери. Зачем ему в хотоне ружье…

– Я заплачу, мой тойон, – подал голос Маппый.

Тарагай зло засмеялся, глаза холодные, как лед.

– Чем же ты заплатишь? У тебя же ничего нет.

– Позволь мне поохотиться. Сохатину добуду сколько надо. Сокжоев достану, – тихо говорит Маппый.

– Ишь ты! Привык к свободной жизни. Нет, ты не будешь охотиться.

– Я даром буду тебя мясом обеспечивать.

– Не морочь мне голову… Я же ясно сказал тебе, чем будешь отныне заниматься. В хотоне. К тому же суд определит, сколько ты мне должен. Понятно?

Туши лошадей повезли в деревню. Там, как оттают, разделают. Зачем пропадать добру.

…Доропуун принял табун у Маппыя.

* * *

Маппый, как велел тойон, освободил избу для нового конюха Доропууна. Она принадлежит тойону. Для себя Маппый из тонких деревьев построил небольшую кладовку. И то с разрешения Тарагая, ибо вся земля была в его собственности. В кладовке Маппый хранил свои личные вещи.

А пока оба конюха сидят в избе за столом и чаевничают. Доропуун вытер пот с лица и говорит:

– Может, останешься у меня? Тут места нам обоим хватит. Покуда есть время, покажешь свои владения.

– Какие у меня владения? Все это принадлежит Тарагаю. Если задержусь у тебя, тойону это не понравится.

– Да, он такой. Знаю его. А чем будешь заниматься?

– Спрашиваешь так, будто это от меня зависит. Мы оба хамначиты. Ты же слышал, как говорил тойон, что упрячет меня в хотоне.

– Печально все это. Ты же не виноват в гибели лошадей.

– Я – конюх, я и виноват…

– Мог бы и по-человечески обойтись… – вздохнул Доропуун. – За что у него на тебя зуб? Понять не могу.

– Из-за ламутов. Они ему пушнину привозят. А я от чистого сердца им щенка подарил. Просто так.

– Заревновал, что ли?

Маппый пожал плечами.

– Стало быть, поедешь сейчас?

– Не поеду, а пойду. Теперь я пеший человек.

– Поедем оба. Возле села я поверну обратно, а ты дальше потопаешь сам.

– Махтал[204], Доропуун. Но тебе лучше подальше держаться от меня, иначе тойону не понравится… – отозвался Маппый.

– Покурим, что ли, на прощание, – Доропуун протянул Маппыю старенький мешочек с табаком.

– У меня свой.

– Еще пригодится тебе самому твой табак. Я угощаю тебя. Коли я конюх, тойон подсыплет мне в мешочек, – улыбается Доропуун. Маппый перестал отнекиваться. Оба закурили.

Молчание прервал Доропуун:

– Ружье свое покуда забери с собой. Тойону, если спросит, скажу,