Принцесса Целльская - Виктория Холт

слухи, что он много пьет — говорили, это его единственный порок. Значит, надо полагать, он не тратил много времени за пределами брачного ложа. Бедный Кристиан Людвиг! Какой печальный долг — быть обязанным произвести наследника!

— Скоро, — говорил Георг Вильгельм, — мы должны получить вести о рождении племянника.

Но вестей не было; да и нелегко было помнить о скучном Целле в блистательной Венеции.

Синьора Букколини забеременела, и это вызвало большой интерес; особенно когда в положенный срок родился сын. Это был очаровательный ребенок, унаследовавший красоту матери, и быть отцом оказалось забавно.

Как только любовница оправилась, Георг Вильгельм дал бал в честь этого события — бал-маскарад, полный веселья и легкомыслия; каналы расцветили украшенные цветами и лентами гондолы гостей, а кульминацией стало снятие масок в полночь на площади Святого Марка.

Это был ослепительный бал — но лишь один из многих в этом веселом городе, и братья уже начинали считать Венецию своим домом. Они стали хорошо говорить на языке, действовать и думать как венецианцы. Правда, синьора Букколини становилась чересчур собственницей. Похоже, она полагала, что, родив маленького Лукаса, вправе требовать абсолютной верности, но в натуре Георга Вильгельма едва ли было на это согласиться. Случались страстные ссоры и еще более страстные примирения, так и проходили дни.

Но этот приятный образ жизни не мог длиться вечно. Хотя братья, казалось, забыли об этом, они принадлежали Брауншвейг-Люнебургу, и именно из этих далеких владений поступали деньги, позволявшие им вести сибаритское существование; и однажды, когда Георг Вильгельм сидел на террасе своего палаццо, к нему вышел слуга и сообщил, что прибыл гонец с письмом.

Георг Вильгельм смотрел на дома напротив; он замечал синеву неба, красивую женщину, помахавшую ему рукой из проплывающей мимо гондолы, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, ибо знал, откуда прибыл гонец, еще до того, как задал вопрос.

— Мой господин примет его? — спросил слуга.

— Погодя, — ответил он. — Сначала накорми его.

Ему хотелось лишь выиграть несколько мгновений, чтобы насладиться этим солнечным светом, этой веселой, чарующей сценой; еще хоть миг обманывать себя, веря, что гонец прибыл не из Целле, что письмо не от брата и в нем нет требования немедленно вернуться. Вместо этого он, быть может, привез весть о рождении сына у Кристиана Людвига и заверения, что Георг Вильгельм может вечно жить в этом раю.

Конечно, надежды были напрасны. Что давала отсрочка? Какой толк смотреть на широкую гладь воды, в сторону Риальто? Он знал, что рано или поздно придется уехать.

Гонец уже стоял перед ним.

— Ты из Целле? — без нужды спросил Георг Вильгельм.

— От его высочества герцога Кристиана Людвига. И его прямая воля — вручить это письмо только вам лично в руки, милорд.

Спасения не было. Георг Вильгельм вздохнул и взял послание.

Всё оказалось даже хуже, чем он опасался.

Что он делает в Венеции? Разве он не понимает, что у него есть долг перед родиной? Народ волнуется. Совет шлет ультиматум. Либо он немедленно возвращается, либо ему урежут содержание. Были новости и пострашнее. Доротея оказалась бесплодной, Георг Вильгельм — второй по старшинству, и его долг не только вернуться без промедления, но и подумать о женитьбе, ибо наследника нужно добыть любой ценой, и раз Кристиан Людвиг с Доротеей не могут, это должны сделать Георг Вильгельм и его невеста.

— Женитьба! — простонал Георг Вильгельм. — Кто бы мог подумать, что такой злой рок когда-нибудь настигнет меня?

Долго сидел он, безучастно держа письмо в руке и глядя на канал, но на сей раз он не видел красот любимого города; перед его взором вставал замок Целле. Проповеди и молитвы каждый день; он слышал звук трубы с башни. «К столу! Кто не придет — останется голодным!» Какое варварство.

Он перечитал письмо. Неужели нет выхода? Он его не видел.

Он спустился к каналу и подал знак лодочнику. Нужно ехать к Эрнсту Августу и сказать, что дням удовольствий пришел конец. Им обоим надо без промедления собираться в Германию.

С Ла Букколини возникли трудности.

— И ты бросишь меня одну растить ребенка? Как он будет жить сообразно своему званию?

Ему удалось успокоить ее подарками и обещаниями, но отпускала она его неохотно.

Откуда ей было знать, сдержит ли он слово?

Он клялся, что сдержит; он скрыл от нее, что возвращается домой, чтобы жениться, но пообещал себе и Эрнсту Августу, что вернется в Венецию.

Двое печальных молодых людей ехали на север.

— Ты горюешь лишь о потере солнца и веселья, — скорбел Георг Вильгельм. — Я же не только лишусь всего этого, но и должен сунуть голову в петлю. Женитьба! О, брат, подумать только, что от меня потребуют принять такую судьбу.

— Я буду с тобой, — ответил Эрнст Август. — Разве мы не всегда были вместе? И если я обзаведусь любовницей, от меня будут ждать, что я стану жить с ней и хранить ей хоть какую-то верность, что почти так же скверно, как брак.

— Ничто, — твердо возразил Георг Вильгельм, — не может быть так скверно, как брак.

Старый замок, встававший перед ними, чьи желтые стены освещало солнце, показался Георгу Вильгельму тюрьмой. Люди, встреченные на дороге, выглядели суровыми и угрюмыми — совсем не то, что венецианцы. Девицы на постоялых дворах, где они останавливались, забавляли их какое-то время, но как же отличались они от страстной Букколини.

Он смотрел на подъемный мост и опускную решетку, на ров, наполненный водами Аллера, на полоску травы между ним и высокими мрачными стенами. Истинная тюрьма!

Во дворе он взглянул на солнечные часы, по которым в детстве узнавал время; голуби белым и пурпурным облаком взмыли из голубятни; он вяло отметил их воркование.

Ничего не изменилось. Он чувствовал, что так и будет тянуться день за унылым днем.

Конюхи бросились к нему, искренне радуясь его возвращению. Он был любимцем среди братьев, ибо обладал природным обаянием, которого недоставало остальным. Он был менее грузным, выше ростом, стройнее братьев и наделен естественной грацией; у остальных была тяжелая поступь, а он отлично танцевал, играл на гитаре, был добродушен и легок в общении. Одет он был элегантно, на непривычный для них манер; сукно его камзола было тоньше того, что они привыкли видеть; на пальцах сверкали перстни, на шее — драгоценная цепь, а в свите он привез слуг-иноземцев. Возвращение герцога Георга Вильгельма непременно должно