Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

через литературу. В отличие от всё ещё подающего надежды поэта, отец Сергий печатался в столичных изданиях, и, как писали тамошние критики, его стихи стали «одной из самых неожиданных новаций в сегодняшней русской поэзии. Осуществлённый в них синтез «религиозного» и «авангардного», «провинциального» и «всемирного» значительно менял самосознание современного человека».

Провинциальность и религиозность у отца Сергия понятна, хотя сам священнослужитель был родом из Красногорска. Ветлицкий неоднократно бывал на родине Сергия, закончил в своё время там педагогический институт и даже вырос почти в такой же провинциальной и слегка религиозной среде, где о Боге всегда помнили, хранили иконы в красных углах, по возможности постились, а бабушки не забывали про церковь, и не только по большим праздникам. Непонятно было, откуда священник местного собора успел набраться авангарда и широты всемирных взглядов в их захолустье?

Наконец охранник вылез из проходной и отпер калитку. Он ещё раз недоверчиво оглядел с головы до пят неожиданного посетителя и лениво бросил:

– Иди через двор, а там на втором этаже кабинет хозяина. Да сильно-то не рассусоливай, хотя Николаевич и сам турнуть может, если надоешь. Ходят тут всякие… просители. Думают, если в артели золото моют, так они его лопатой гребут? Держи карман шире, я, к примеру, совсем забыл, когда зарплату полностью получал от шефа.

Последнее замечание Андрей пропустил мимо ушей и, уже поднимаясь по лестнице на второй этаж крепкого кирпичного здания, а в городишке этом всё что было из кирпича – бывшие купеческие особняки, подумал: «И зачем только большевики революцию делали, что прежние хозяева – толстосумы, что нынешние – всё едино, в каменных хоромах обитают? Вот слева от центрального сквера вообще трёхэтажное здание купца Мойши Вильнера, как его обозвали местные острословы: «Наш сибирский Зимний дворец…» – пока этак то соображал, очутился как раз перед ладно оббитой каким-то непонятным, добротным материалом дверью с табличкой, указывающей фамилию и должность владельца.

Ветлицкий не заметил, была ли здесь поблизости секретарша или не было. От волнения в голове всё перепуталось, так и завалил в кабинет, даже не постучался. Встретил нашего не то что просителя, но соискателя каких-то благ, мужчина, ещё не старый, но уже и не молодой, чернявый и весь какой-то ладный, подтянутый и с хорошей такой улыбкой, что было довольно-таки странно для человека его полномочий и положения, а то, что птица была не рядового полёта, говорил за него малоприметный депутатский значок на лацкане малинового пиджака.

– Так это ты наше будущее родной литературы? – усмехнулся хозяин кабинета, протягивая руку посетителю. – Будем знакомы, Сапрыкин Григорий, а ты, значит, Андрей Ветлицкий? О тебе ваша председательница мне говорила, правда, по телефону, а не мешало бы и лично, давно не общались. Я ведь тоже в юности стишатами баловался. Знаешь, это когда к девчонкам подкатываешься, типа:

Я был, конечно, врать мастак,

Когда к девчонкам клеился…

Он улыбнулся, посчитав нужным закончить свой давнишний опус:

Теперь другая молодёжь,

Девчонки все с понятием,

Иная жизнь, иная ложь,

И врать необязательно…

– Ваши стихи? – только и нашёлся Ветлицкий.

– Мои, не обращай внимания. Опыты давней юности.

– Нет, почему же. Стихи хорошие. Бывает, что и по одной строчке можно судить о способностях написавшего.

– Судить будут не здесь и не сейчас, – почему-то грустно усмехнулся Сапрыкин. Скорее всего, он уже не раз подумывал о том, как решится его судьба.

– «Есть Божий суд…» – неожиданно ляпнул Андрей, наверное, вспомнив своего приятеля из Спасского собора.

– Именно, Божий. Ладно, тебе сколько на сборник стихов надо? Тысяч шестьдесят хватит?

– Мне тут ваш мэр сто пообещал, – неожиданно позволил себе втянуться в торг расхрабрившийся поэт.

– Хмуров Виктор Петрович? – Хозяин кабинета усмехнулся. – И рубля не даст, на спор. Вот увидишь.

– Да нет, Мирра Нестеровна говорила, что я могу с вашими золотодобытчиками пообщаться, фактурой напитаться.

– Ах, фактурой. Так с этого надо было и начинать. Тут недавно у меня один из вашей республики был, собкор «Енисея», некто Герман Старцев, дотошный, надо сказать, писатель, часа два меня мурыжил, потом чуть ли не сутки я его по своим объектам катал, «Золотой значок» от нашей фирмы пришлось подарить, еле откупился.

Непонятно, шутил или на полном серьёзе вёл разговор гендиректор «Золотого пояса», зато со Старцевым всё было ясно, от его хватки не так просто освободиться.

– Германа я знаю.

– Тем более и ездить никуда не надо, редакция «Енисея», насколько я понимаю, в Абазинске?

– В нём самом.

– Так о чём разговор? Собкор этот – мужик с головой, явно очерк собрался написать, а то и целую серию. Вот и срисуешь с них готовенький материал. Мы действуем на полном законном основании, правда, и мусорных шарашек вокруг хватает. Налетят, напакостят, тайгу разграбят, речки замутят – и поминай, как знаешь, а тайга большая, за всеми не уследишь. Да мы не Роснадзор, чтобы порядки в здешних лесах наводить, хотя я когда в комсомоле работа, да Мирра тебе, наверное, всё уже расписала про наших и ваших, так вот в комсомоле всё на энтузиазме держалось. Там денег больших не надо было, а только бросишь клич: «Даёшь Магнитку!» – И прочтя сомнение на лице просителя насчёт Магнитки, слегка смутился: – Я про Магнитку тебе для полноты образа, наша Магнитка – это турнепс и морковь на полях, ещё молодёжь на сахман отправляли. Ты когда-нибудь сахманил?

– Впервые слышу такое слово, я по другому поводу к вам пришёл.

– Знаю, материала о старателях у тебя мало, так это к Старцеву, он дотошный тип, достал меня своими расспросами, а «сахман» – когда за ягнятами после окота овец ухаживали, подсос и чтоб землю вместе с травой не грызли. Ну да, где тебе, ты небось городской пацан?

– Я, вообще-то, под Магинском родился, в деревне, где мой отец председателем колхоза работал.

– Уже лучше, ведь смотри-ка, колхозник, а в писатели выбился. – Хозяин кабинета удивлённо поднял бровь, вроде бы литераторы должны были быть только городские жители. Такой подход к своему крестьянскому происхождению обидел Ветлицкого, и он полез, как говорится, в пузырь.

– У меня отец – фронтовик, после ранения у самого знаменитого хирурга Войно-Ясенецкого в Красногорске, в госпитале 1515 лечился, а когда председательствовал, то Героя Социалистического Труда получил, в самые голодные годы такие урожаи его колхоз давал, что, может, и ваши родители выжили благодаря отцовскому хлебу.

– Ну, мои-то на шахте уголёк рубали, тоже тебе ни хухры-мухры, так что можешь нос не задирать. Ладно, некогда мне с