Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

исключительно по решению самого Питера. Она прекрасно всё помнила. Как же он мог держаться с ней так по-приятельски, так небрежно бросаться подобными словами, словно они по-прежнему были первокурсниками, хихикающими в лаборатории, словно время так и не сдвинулось с места?

Впрочем, Питер всегда действовал именно так. Со всеми. Сплошное тепло и радушие — но стоило попытаться приблизиться, как твёрдая земля обрывалась пустотой.

Итак, два плохих варианта: неполные знания или Питер. Можно, конечно, потребовать у него нужные книги — Питер раздражал, но источники не зажимал — и разобраться самой. Но срок финансирования неумолимо истекал, а кое-какие части тела гнили в подвале. Времени попросту не было.

— Ладно, — сказала она. — Надеюсь, свой мел ты принёс.

— Две новые пачки «Шропли», — радостно сообщил он.

Ну да, Элис знала, что он предпочитал «Шропли». Явный порок характера. Зато делиться не придётся.

Она поставила рюкзак у ног, убедившись, что ни один ремешок не выходит за границу пентаграммы.

— Осталось только заклинание. Готов?

— Погоди, — сказал Питер. — Ты ведь знаешь цену?

Разумеется, Элис знала. Именно поэтому учёные почти никогда не отправлялись в Ад. Не потому, что попасть туда было так уж сложно. Требовалось лишь откопать все нужные доказательства и как следует их освоить. Просто путешествие в нижний мир редко оправдывало цену.

— Половина оставшейся жизни, — сказала она. Чтобы попасть в Ад, нужно было пробить границу между мирами, а для этого требовалась органическая энергия, которую один лишь мел вместить не мог. — Лет тридцать — как не бывало. Я знаю.

Но над выбором она почти не мучилась. Что лучше: окончить аспирантуру, создать блистательные труды и сгореть ярко? Или прожить отпущенный срок до конца — седой, пускающей слюни, исчезающей в безвестности и снедаемой сожалениями? Разве Ахилл не выбрал смерть в бою? На кафедральных приёмах Элис встречала почётных профессоров в отставке — эти жалкие, утратившие речь предметы обстановки, — и старость казалась ей малопривлекательной перспективой. Она знала: любого за пределами академической среды её выбор привёл бы в ужас. Но никто за её пределами не мог понять. Ради профессорской должности Элис пожертвовала бы первенцем. Отсекла бы себе конечность. Отдала бы всё — лишь бы сохранился разум, лишь бы она по-прежнему могла думать.

— Я хочу быть магом, — сказала она. — Только этого я и хотела всю жизнь.

— Знаю, — сказал Питер. — Я тоже. И я… мне нужно это сделать. Я должен.

Повисла напряжённая тишина. Элис подумала, не спросить ли, но знала: Питер не ответит. Стоило разговору коснуться личного — и он превращался в каменную стену. Как легко он исчезал за безмятежной улыбкой.

— Значит, решено. — Питер прочистил горло. — Тогда я, пожалуй, возьму латынь, а ты — греческий и китайский. — Он вгляделся в фрагмент рядом с большим пальцем правой ноги. — Слушай, а почему здесь не санскрит?

— Я не вполне уверенно владею санскритом, — раздражённо ответила Элис. Весь Питер в этом: говорит свысока, даже когда вроде бы просто просит пояснить. — Все отсылки к буддийским сутрам я записала на классическом китайском.

— А-а. — Питер задумчиво промычал. — Что ж, наверное, тоже сработает. Если ты уверена.

Она закатила глаза.

— На счёт три. Начинаем по команде.

— Идёт.

Элис отсчитала.

— Начали.

И они начали нараспев читать заклинание.

УЖАСНУЮ, ТРАГИЧЕСКУЮ СМЕРТЬ ПРОФЕССОРА Джейкоба Граймса можно было и предвидеть, и предотвратить. А ещё, о чём почти никто не знал, виновата в ней была исключительно Элис.

В тот день профессор Граймс проводил опыт ничуть не опаснее и не радикальнее тысяч рутинных экспериментов, которые десятилетиями ставил в той же лаборатории. Он всего лишь повторял несколько базовых положений теории множеств, на которые ссылался в новой статье для «Арканы», ведущего журнала в их области. Всё было совершенно обыденно и — при условии, что пентаграммы перепроверены, — не опаснее езды на велосипеде. Материал для бакалавров.

Профессор Граймс свои пентаграммы не перепроверял. Его карьера давно достигла той стадии, когда подобную чёрную работу поручают аспирантам. Дни профессора Граймса отводились для глубоких, возвышенных размышлений. Он взирал поверх гор и облаков, различал истину, а затем спускался огласить откровения, словно Моисей с горы Синай, после чего подчинённые прорабатывали детали. Сам он больше не занимался ни расчётами, ни переводами. И уж тем более не собирался ползать на коленях над меловыми линиями, напрягая глаза и спину.

Кому-то могло показаться безрассудным, если не откровенно глупым, доверять жизнь недооплачиваемым, замученным работой аспирантам. Но, во-первых, у профессора Граймса учились лучшие аспиранты мира. Во-вторых, даже аспиранты из захудалых американских заведений умели распознавать самые опасные ошибки в пентаграммах. А это был Кембридж. После стольких лет практики любой мало-мальски компетентный учёный замечал их мгновенно, будто ярко-красные флажки: разрыв во внешнем круге, опечатку в слове, ложную эквивалентность, незакрытую скобку. С задачей справился бы любой человек в здравом уме.

Но в тот день Элис была не в здравом уме.

Разумеется, ей недоплачивали и приходилось перерабатывать, но среди аспирантов это считалось обычным делом и мало кого волновало. К тому же, Элис уже три месяца толком не спала. Она влила в себя столько кофеина, что мир дрожал перед глазами, а мел трясся в руке. Ей казалось — как частенько бывало, — что у тела нет чёткой границы с материальным миром; стоит перестать усилием воли удерживать себя в качестве отдельного субъекта, и она растворится, как кусочек сахара в чае. Она совершенно не годилась для работы. И уже очень давно. Больше всего Элис требовался хороший долгий отпуск, а потом, возможно, помещение в какое-нибудь отдалённое лечебное учреждение у моря.

Но пропустить работу в лаборатории она не могла. Профессор Граймс не предлагал ей помогать со статьёй с прошлого года; и пусть работа была ниже её уровня, пусть на соавторство рассчитывать не приходилось, Элис отчаянно хотела вернуть его расположение.

В конце концов, изнеможение на грани обморока было состоянием по умолчанию. Считалось, что с помощью крепкого кофе и лембаса нужно просто ползти дальше, пока не сдашь всё в срок и не сможешь без последствий впасть в кому на неопределённое время. Так Элис провела почти всю аспирантуру, и ничего ужасного не случилось.

Но в тот день она ещё и злилась — была обижена, растеряна и так переполнена мутной смесью раздражения и ярости, что вздрагивала от одного звука голоса профессора Граймса. Уже само ощущение его физической близости — он двигался рядом, она стояла на коленях в его тени — мешало дышать. Когда их глаза на краткий миг встречались, её дыхание замирало и ей хотелось умереть.

В