Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

Поэтому, рисуя пентаграммы, Элис не замкнула необходимые петли. А в пентаграммах замыкать необходимые петли было крайне важно. Произнесённое заклинание пробуждало живомёртвую энергию меловой пыли, и если эту энергию как следует не заключить в ограниченном пространстве, она производила взрывной эффект. К катастрофе могла привести даже самая крошечная щель. Более того, чем меньше щель, тем хуже: вся энергия сосредоточивалась в одной точке, и последствия оказывались чудовищными. Поэтому каждый, кто чертил пентаграмму, проводил так называемую Муравьиную проверку: вёл кончиком карандаша от одной точки надписи по всему контуру, убеждаясь, что муравей, идущий по линии, завершил бы путь.

Элис Муравьиную проверку не провела.

По существу, она не потрудилась удостовериться, что тело профессора Граймса останется целым.

Такая ошибка могла положить конец карьере. И положила бы, если бы кто-нибудь увидел имя Элис в лабораторном журнале или имел официальные сведения, что она вообще помогала. Началось бы расследование. Её вызвали бы на заседание комиссии и заставили до последней мелочи перечислить каждую ошибку, а затем решали бы, тянет ли случившееся на непредумышленное убийство или всего лишь на создание угрозы по неосторожности. Элис лишили бы стипендии, вышвырнули из аспирантуры, допросили в Королевской академии и запретили учиться магии или практиковать её в любом заведении мира — даже в сомнительных зарубежных конторах без аккредитации. И всё это — если бы она не угодила в тюрьму.

Однако профессор Граймс обычно не упоминал аспирантов в описаниях своих экспериментов. Негласное требование программы состояло в том, что они не должны были помогать с его исследованиями в ущерб собственным. Поэтому официально в день происшествия в комнате, кроме профессора Граймса, никого не было. Никто больше не видел, как в пентаграмму ворвались воющие ветры, вырванные из бесконечных измерений. Как глаза профессора Граймса вытянулись из орбит и лопнули, словно виноградины; как кишки размотались вокруг тела, точно скакалка, и легли крест-накрест, будто ножки ребёнка, севшего по-турецки; как рот искривился в беззвучном крике. Никто не видел, как тело профессора перевернулось вниз головой и совершило семь кошмарных оборотов, обнажённые органы колыхались, а затем всё разлетелось в разные стороны, забрызгав каждую поверхность кровью, костями и требухой. Никто не видел мозг на доске и кусок челюсти с зубами, шлёпнувшийся в чашку послеобеденного дарджилинга.

Никто не видел и того, как Элис разделась догола под лабораторным душем, отмылась, бросила одежду в мусоросжигатель и выскользнула через заднюю дверь, переодевшись в вещи из сумки, которую всегда держала в лаборатории на случай ночёвки. Никто не видел, как ранним утром она бежала через весь кампус к себе в колледж, где снова разделась и встала под душ, а потом попеременно блевала и рыдала, пока не уснула.

Никто ничего не знал о смерти профессора Граймса, пока на следующее утро не закричал уборщик.

К тому времени кровь и куски плоти испортили пентаграмму, а меловые линии были измазаны кровавым месивом, так что никто не мог понять, что именно пошло не так. Часть профессора Граймса, позднее опознанная как печень, к счастью, приземлилась ровно на тот участок внешнего круга, где Элис схалтурила. Оставалось лишь заключить, что произошёл страшный несчастный случай — из тех, что рано или поздно выпадают на долю самого дерзкого мыслителя эпохи, — и на этом прекратить расследование.

Каким-то образом Университетская служба уборки наскребла достаточно останков, чтобы наполнить ведро, после чего их переложили в гроб. Колледж устроил поминальную службу. Кафедра соблюдала траур неделю; всё это время студентов и преподавателей в обязательном порядке гоняли на семинары по технике безопасности, которые вели коллеги, привезённые автобусом из Оксфорда. Каждым язвительным замечанием они давали понять, что уж они-то никогда не допустили бы такой глупости, чтобы исследователь взорвал себя и забрызгал всю лабораторию. С двери кабинета сняли табличку с именем профессора Граймса. Его аспирантский семинар отдали несчастному постдоку, который разбирался в материале хуже студентов. Городские газеты напечатали что-то о великой утрате — для Кембриджа, для науки, для мира. А потом лето закончилось, и все жили дальше. Все, кроме Элис.

Она могла бы держать язык за зубами и продолжать работать. Университет поддерживал бы её до конца обучения. Кафедра аналитической магии Кембриджа очень гордилась высоким процентом выпускников, и преподаватели так или иначе дотащили бы Элис до финиша — даже если для этого пришлось бы на несколько лет одолжить её оксфордским соперникам.

Но профессор Граймс был самым влиятельным специалистом по аналитической магии в Англии, а возможно, и во всём мире. Половина заведующих кафедрами в этой области приходились ему близкими друзьями, другая половина боялась его настолько, что исполнила бы любое требование. Все прежние аспиранты профессора Граймса потом получали постоянные должности в ведущих университетах — во всяком случае, те, кто оканчивал аспирантуру. Одно рекомендательное письмо профессора Граймса практически гарантировало должность в любом месте, куда бы ни подался его ученик.

Хорошие должности в академической среде почти не встречались. А Элис очень хотелось такую получить. Иначе она не знала, что с собой делать. Всю жизнь она готовилась заниматься одним-единственным делом; если оно окажется ей недоступно, жить будет незачем.

И потому на следующее утро после смерти профессора Граймса, когда его тело обнаружили и первая суматоха улеглась, самым естественным делом на свете казалось начать искать способы попасть в Ад.

У ПИТЕРА БЫЛ ПРЕКРАСНЫЙ ГОЛОС ДЛЯ ЗАКЛИНАНИЙ. Это в нём тоже всегда раздражало Элис: на его фоне её собственный голос казался тонким и слабым. Особенно досадно было оттого, насколько подобный голос не вязался с его жердястой фигурой. Несправедливо, что такой густой звук мог рождаться в этой небритой гусиной глотке. Время от времени появлялись научные статьи о том, почему мужские голоса лучше приспособлены для магии, — авторы ссылались на высоту, глубину или устойчивость тона, — и неизменно разгорался скандал с возмущёнными заявлениями обществ женщин-магов и извинениями редакций журналов. Увы, никому ещё не удалось окончательно доказать ошибочность подобных исследований. К несчастью, Элис подозревала, что статьи не лгут, и сейчас была этому благодарна. Уверенность Питера передавалась ей; его мягкий, успокаивающий рокот увлекал её за собой.

— Цель определяется как профессор Джейкоб Граймс, — в унисон речитативом произнесли они. — Место назначения определяется как Ад, или загробный мир, или Восемь кругов, или владения владыки Ямы Милосердного.

Они закончили. Ничего не произошло. Прошла секунда, потом ещё несколько. И тогда комнату заполнил мороз — из ниоткуда наползал холод, проникавший прямо в кости. Элис вздрогнула.

— Руку? — Питер протянул ладонь.

Она оттолкнула её.

— Тише.

— Прости. — Рука Питера ещё мгновение