Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

раньше видела в Безье, но предпочитала не вспоминать. Они держали там кучу разных маленьких волосатых детишек, – я насчитала, по крайней мере, десяток этих существ, которых вели на цепочках или кожаных поводках. Сперва их зовут мартышками, а потом, когда те подрастут, их сажают в клетку и называют обезьянами. Говорят, будто это – дети мавров или черных мавров, но я видела отпрысков тех и других и знаю, что они очень похожи на нас. Детьми цыган их тоже не назовешь. Более убедительной кажется теория о том, что они – потомство гермафродитов или содомитов, и надо сказать, Немой смотрел на них с любовью, но Ферблан объяснил, что они – наказание Божье мужчинам, которые совокупляются с себе подобными, и я думаю, что это – наиболее удачное объяснение из всех, ибо отсутствие женского, смягчающего начала приводит к тому, что эти существа сплошь покрыты волосами, не исключая рук и ушей. Правда, я ни разу не лицезрела беременного мужчину, но разве за такую короткую жизнь, как моя, увидишь все чудеса, существующие в мире, и к тому же все знают, что по воскресеньям в церкви можно встретить тех, кого сроду не встретишь в будни, а дни святых ничем не хуже воскресений.

Эти злосчастные мохнатые малыши являли собой символ всего зла, порожденного человеком. Город показал мне свою изнанку, дав увидеть их лица.

Я отправилась в церковь Ля-Мадлен, чтобы заказать молитвы за упокой душ матушки и батюшки, а также заплатить за то, чтобы их имена упомянули завтра перед мессой в честь дня святой. Я выбрала церковь Ля-Мадлен потому, что праздник посвящался ей, а кафедральный собор и святая часовня располагались за городскими стенами, хотя, без сомнения, под надежной защитой Господа.

Раздав милостыню, я купила лучшие восковые свечи и зажгла их. Они прогорели на пару пальцев, пока я стояла на коленях, молясь за моих дорогих. Я также поставила толстую сальную свечу за упокой души Констанс де Кулобр, и нашла хлипкую и кроткую с виду старую деву, чтобы та помолилась за Констанс, по крайней мере, покуда я наблюдаю за нею. За Мари-Биз, Колючку и Одноглазку я поставила по тонкой свечке и заплатила толстой вдове, чтобы та до завтрака возносила молитвы за них и часок помолилась перед свечами, поставленными за родителей и Констанс.

Ночные бдения мне оказались не по средствам, но батюшка все равно терпеть не мог священников, а мои женщины поняли бы меня и простили.

Продала ли я платье из своей сумки, чтобы оплатить это все? Отнюдь нет, деньги мне дала ля Мамлон. Она сказала, что предпочла бы истратить их на священника, – покупать молитвы вдовы немногим лучше, чем платить за танец обнаженной женщины, – но в достаточном количестве снабдила меня деньгами из мужских рук, только что с вожделением шнырявших по ее телу. Взяв монеты, я вытерла их, и это сделало меня настоящей сводней.

Я вышла из молельни и стала бродить по церкви в поисках священника, как настаивала Мамли, чтобы заказать ему заупокойную службу. Мне хотелось найти такого, который мог бы отслужить ее хорошим голосом завтра с утра, пока он еще не напился.

Тот, за кем я пришла сюда, нашел меня сам, и довольно быстро. Он достиг уже возраста дородности, но был высок, ясноглаз и физически крепок, во всяком случае, насколько я разглядела его. То же, что мне разглядеть не удалось, скрывалось под ризой цвета загаженного коровами снега, что делало его похожим на кармелита.

Теперь, когда я пишу эти строки, мы можем назвать его монахом, хотя уже и в дни матушкиной юности монахи встречались повсеместно, за исключением тех монастырей, где им надлежало пребывать. Некоторым из них поручалось шпионить за священниками-еретиками (то есть за всеми без исключения). Это означало, что они непрерывно подвергались воздействию зла и порока, но в чтении молитв, – если сойтись в цене, – им не было равных.

Стоило нам с ним – человеком столь мне нужным – встретиться, как он тотчас же оттеснил меня в какую-то комнатку – наполовину пещеру, наполовину кладовку, ведущую в подвальные помещения церкви. Споткнувшись, я миновала пару ступеней и увидела множество угрожающе выглядящих келий, каждая – с горящей свечкой и лысым святым отцом. Проход напоминал соты, полные пчел, и я так струхнула, оказавшись под церковью Ля-Мадлен, как будто действительно свалилась в улей, тем более что из него неслись звуки, весьма похожие на грозное жужжание. Воздух дрожал от молитв и протестующих возгласов, а также тех полупридушенных криков, какие издают женщины, когда сопротивляются из последних сил. Туда-то он меня и подталкивал.

Я не так-то легко отступаю, и ему пришлось тычками спихивать меня вниз по лестнице. Давление создавалось вышеописанной полнотой плоти и концентрировалось в некоем выступе, расположенном на длину руки ниже его грудной клетки. Если это являлось животом, то он был на удивление остроконечным. Что бы это ни было, я поспешила отодвинуться.

В келье я выложила ему, зачем пришла, и вручила деньги так решительно, что не могла не удивить святого отца, который руками взял деньги, а глазами – меня самое. Когда я закончила говорить, отталкивая его выступ и увертываясь от него, то по выражению лица монаха моментально поняла, что он не слышал ни единого слова. Его интересовало исключительно мое тело (или, как говорят по-латыни, его принципиальные части).

Наши священники – люди особого сорта. Повстречайтесь здесь, у нас, со священником, и вы сразу познакомитесь с его шустрыми руками и скорой на подъем другой частью тела, причем скорой настолько, что если вы тотчас же не отскочите, то обнаружите, что эта часть уже преградила выход и заперла дверь на щеколду, – и я вполне могу это засвидетельствовать. Любая девушка, которой по какой бы то ни было причине необходимо побеседовать со священником и которая надеется вступить в зрелость с плоским животом, предпочтет разговаривать с ним на открытом месте (в монастыре слишком много укромных уголков, некоторые из которых – кольцеобразные, где к ней можно приблизиться с двух сторон одновременно), при этом прохаживаясь быстрыми шагами и держа открытый молитвенник или псалтырь перед запахом мантильи, не говоря уже о складках юбки или застежке. Стоит любому из его десяти пальцев, трех больших пальцев (или одиннадцати нижних пальцев, как считают монахи) утратить чувство ориентации, она может прихлопнуть его между страниц и таким образом положить конец поползновениям. Однако такого оружия я, увы, не захватила.

Рук священник, надо признать, не распускал. Он так пожирал меня глазами, что в