Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Что до наших встреч, Перроннель де Сен-Тибери, то я наблюдал за тобой. В пруде у меня есть вода, а в кошельке – стекло, и я часто вижу тебя и в том, и в другом.

– Чепуха, – ответила я.

– Мне все равно, веришь ты или нет. – Он говорил бесстрастно, как и прежде. – Я просто говорю своей непорочной прислужнице, – он указал на Мамли, пребывавшую в трансе, – что на твоей левой лопатке бородавка – точно такая же, какую я послал Виолетте ля Вьерж, и она может нащупать ее, чтобы подкрепить свою веру в меня.

При этом он пристально посмотрел мне в глаза, которые затуманились, несмотря на то, что на теле моем нет ни бородавки, ни родинки, ни даже веснушки.

– О других секретах, которые хранит для меня твое тело, я поведаю тебе, когда мы останемся наедине и твое внутреннее «я» будет в большем внимании.

Покраснев до корней волос, я тем не менее подавила смешок при взгляде на ля Мамлон как на чью-то непорочную прислужницу, хотя надеялась, что хорошее воспитание не позволит мне прокомментировать это заблуждение.

– Тебе должно быть стыдно за эти мысли, – заметил он и так взглянул в мою сторону, что у меня душа ушла в пятки. – Неужели ты думаешь, что мой Властелин не может мгновенно подарить или отобрать девственность, запечатать лоно этой юной шлюхе, уподобив ее новорожденному младенцу, или овладеть величайшей из святых девственниц, даже святой Урсулой, и оставить ее оскверненной и запятнанной, как любую шлюху? – Он уставился на меня и прошептал: – Опаленную его славой или унесенную порывом его экстаза? Саму сладчайшую святую Урсулу и все десять тысяч ее монахинь?

Я порадовалась упоминанию о еще нескольких людях, поскольку до сих пор он, казалось, разговаривал лишь со мной и с теми частями моего тела, о которых я предпочитала не думать.

– Скажу тебе прямо, Перроннель, моя маленькая девственница с мельницы: я не навлеку на тебя неудовольствия своего Властелина, назвав другим твоим именем. Скажу прямо, что ты предназначена мне.

Он замолчал, и в этом молчании я услышала, как скребутся когтистые лапы. Потом он обратился непосредственно к ля Мамлон:

– Когда этот город падет, ты поступишь в мое распоряжение.

– А где это произойдет?

Он говорил медленно, как хорошо вышколенный ребенок, отвечающий наизусть:

– На холме Алариха, в Часовне-на-Костях.

Колдовством я была сыта по горло и больше не могла выносить эту глупость.

– А кто, собственно, сказал, что Безье падет?

Он по-прежнему говорил тоном проповедника, которым так хорошо владеют все эти рисующиеся волшебники:

– Мой Властелин заявляет, что Безье падет, и я наложил заклятье, которое обеспечит торжество его воли. Если ты не веришь мне, Дева, то посмотри, что произойдет у ворот Сен-Жак завтра после полудня. Только смотри на это, сидя верхом на лошади, и смотри на это снаружи, ибо увидишь ты, как распахнутся они и примут в себя посланцев преисподней, что и пожрут город задолго до окончания этого глупого праздника.

– Зачем ты это делаешь?

Железноликий пришел за своими женщинами. Он говорил так, будто всерьез относился к подобным вещам.

– Почему ты наложил столь страшное проклятие?

Де Брусе Собачья Шкура повернулся ко мне, потом – вновь к нему, словно хотел подпитать ненавистью свой взгляд, столь же кровожадный, сколь у оголодавших за зиму волков.

– Я проклял Безье и прокляну Каркассон, потому что это – владения Транкавелей, а мой Властелин ненавидит их, как и всех тех, кто, отвернувшись от света Христовой веры, не обращается к нему, Властелину мрака.

– Они давным-давно стали прибежищем священникам катаров, – задумчиво проговорил Железноликий, – а теперь ходят слухи, что молодой виконт собирается стать одним из Совершенных.

– Во Вселенной только два великих правителя, – прошептал Собачья Шкура. – Своды и круги царствий всеобщего Отца нашего – там, наверху, – он уставил пальцы к звездам, ярко сиявшим над крышами домов, – а мой повелитель властвует над этой землей. Папы знают об этом и страшатся Его.

Я почувствовала его дыхание на своих волосах: голове стало нестерпимо жарко, как будто она и впрямь горела.

– Вот почему они ненавидят это дурачье катаров, которые надеются постами изгнать Его из своих жизней.

Потянув Мамли за ухо, он привел ее в чувство, а потом пропал из вида. То есть это мы перестали видеть его, а ночью такие фокусы легко удаются.

Голос его остался с нами.

– Это – дело рук моего Властелина. Он подсказал папе Невинному[17] устроить его нелепый крестовый поход и стереть эту ересь с лица земли. – Он захлебнулся от смеха. – Ну и простофиля же он.

Железноликий открыл было рот, но в этот миг вновь раздался голос Собачьей Шкуры:

– Вы видели Арнольда Альмарика. Как по-вашему, чьему Богу он служит – Богу папы Иннокентия или моему?

– «Девственница», – издевалась я, – «непорочная прислужница»!

Произнеся эти слова, я возненавидела себя. Еще минуту-две назад я зареклась насмехаться над ля Мамлон по этому поводу. Может, она и шлюха, но вместе с тем она – моя единственная подруга. Беда заключалась в том, что де Брусе Собачья Шкура, он же Алый Раймунд, на мгновение показав свое истинное лицо, напугал меня гораздо больше, чем брат кармелит, демонстрирующий в течение четверти часа все части своего тела в их мерзкой совокупности.

– Для Собачьей Шкуры я все еще девственница, – ответила милая девушка, – и это не образное выражение. Он говорит, что в плоть мою ведут пути, которые пока не обнаружил ни один мужчина и которые он со временем откроет и наречет.

– Откроет, несомненно, – взяв в руки нож. И лезвие должно быть очень острым, Мамли, чтобы добраться до них, ибо сокрыты они в самой глубине.

– Могу представить, как нелегко тебе пришлось только что, а иначе ты не говорила бы так жестоко со своей подругой.

К счастью, Железноликий оказался не так близко, чтобы услышать это, как, впрочем, и Немой с Горбуном. Тем не менее ночь казалась мне настолько исполненной злобы в свой полуночный час, что я прижалась к Мамли и стала расспрашивать ее об этом знатном колдуне. Великое семейство де Бруссов принадлежало к высшей знати, как бы ни увлекалось оно искусством черной магии.

– Я познакомилась с ним в прошлом году, – начала Мамли. – Купив за олений окорок, – а за такую плату я готова принадлежать любому, – он брал меня как животное и получил столько удовольствия от обладания мною способами, о которых я и духовнику-то рассказать не осмелюсь, что после доплатил этой колодой карт.

Она пошарила под юбкой и извлекла крошечный кожаный