Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

просторной площади перед замком Транкавелей и заснули в самой ее середине после первых петухов. Содержимое ночных горшков на нас не падало, звезды же, а потом и солнце светили слишком ярко для того, чтобы своду небесному пришла мысль опорожнить свой собственный. (Я прекрасно знаю, что небосвод на всех здешних языках – мужского рода. Когда я увижу мужчину, выливающего ночной горшок, то пойму, что мне действительно явилось чудо из чудес!)

Кто-то из нас проснулся из-за людей, бродивших в поисках ночлега, кто-то потому, что на него наступили, а одна – моя бедная Мамли – от того, что на нее улегся какой-то невежа, заявивший, что она – матрас, хотя постель в день Ля-Мадлен стоит гораздо дороже, чем девка.

Железноликий поднялся последним. Великий шум заставил его если не вскочить на ноги, то уж, по крайней мере, приподняться. Суматоха началась перед замком, ворота которого распахнулись и явили моего кузена Раймона-Роже, восседающего на прекрасном скакуне, состоящем из ноздрей и зубов и выглядевшем так, как и должен выглядеть конь, за которым ухаживают самым наилучшим образом. Гарцуя, он врезался в самую гущу людей, представ перед всеми нами, то есть перед людьми, и ожидающими этого появления, и лишь просыпающимися, и пришедшими просто из любопытства и к этому времени составляющими довольно внушительную толпу. Поскольку конь нес на себе не кого-нибудь, а самого Транкавеля, его сопровождали другие лошади, однако они держали своих всадников на почтительном удалении – чтобы спины их не закрывали рот моего кузена, когда он вознамерится открыть его.

Должна сказать, я очень гордилась им. Он выглядел так же прекрасно, как и его конь, – вплоть до зубов, а это уже о многом говорит. Жители Безье вновь и вновь приветствовали его радостными криками – ведь они очень любили его, как, впрочем, и жители окрестных деревень. Матушка всегда питала надежду, что я выйду за него замуж, если она будет долго скрывать меня, а потом – улучив момент – возьмет да и покажет. Правда, у кузена уже была жена, но сие матушку не волновало. «Это такой риск – быть женщиной, – говаривала она. – Потому-то жизнь и предоставляет каждой из нас столько великолепных возможностей».

Сейчас эта великолепная возможность движением руки призвала нас к молчанию.

– Храбрые защитники Безье, – начал он, – мои прекрасные и мужественные парни! (Естественно, в толпе находилась масса женщин, однако благородные люди не в состоянии продрать глаза в столь ранний час, поэтому мы приняли этот комплимент с той же живостью, с какой он был произнесен.) Мои соратники биттеруа, я созвал вас сюда в это святое утро, чтобы посоветоваться с вами и раскрыть свой великий план сражения.

Я оказалась одной из немногих, кто понял эту фразу. Когда живешь в доме, полном женщин, поневоле становишься искусен в чтении по губам. Когда кузен назвал добрых граждан словом «биттеруа», раздались громкие крики одобрения, спугнувшие голубей и чаек и унесшие остатки здравого смысла. «Биттеруа» – это ласковое прозвище, придуманное жителями Безье для самих себя, и собравшимся на площади очень польстило, что мой кузен его помнит.

Ликование продолжалось некоторое время. От возбуждения и избытка фамильной гордости я слегка толкнула Железноликого локтем.

– Здесь довольно много евреев, – прошептал он. – Полным-полно. Дождемся его плана и послушаем, что скажут эти умники.

Если уж я не протестовала, когда меня назвали мужественным парнем, то не находила причин, по которым евреи могли бы осудить обращение «биттеруа».

– Простота есть сущность всех успешных кампаний, – продолжал кузен, – простота замысла и дерзость исполнения. Мой же план – суть сама простота. Я знаю, что могу рассчитывать на вашу смелость, храбрецы мои, как и вы знаете, что можете рассчитывать на меня.

За этими словами последовало значительное количество героических плевков, однако слух окружающих они не усладили. Ни один из них не смог издать сочного шлепка при падении на булыжники, ибо на тех стояло слишком много ног.

Следующую часть своей речи мой кузен произнес галопом, и я дивилась, как легко успевают за ним горожане:

– Пока эти северяне и прочие чужеземцы изнуряют себя пред нашими мощными стенами, удерживаемые народным ополчением биттеруа, я совершу вылазку в Каркассон и соберу подкрепление из числа воинов тамошнего гарнизона. А потом я вернусь и сотру всех этих чужеземцев в порошок о наши несокрушимые укрепления. Вы, храбрецы Безье, станете ступкой, а мы с нашими не менее храбрыми друзьями из Каркассона – пестиком. Эта военная хитрость позволит немедленно снять осаду и одним ударом рассчитаться с так называемыми крестоносцами.

Большинство граждан, казалось, согласились с ним и собирались снова выразить моему кузену свое одобрение, когда один из евреев, перебив его, нарушил ход событий.

– А до Каркассона, между прочим, пятьдесят лиг! – выкрикнул он.

– Только не верхом, мой храбрый друг. У тебя лишь две ноги, а у лошади – четыре.

– Значит, на лошади путь будет вдвое длинней.

Это взволновало женщин. Они начали роптать, как только Раймон-Роже заговорил о Каркассоне. Мой кузен – я продолжаю на этом настаивать – был очаровательным мужчиной, а женщины по-своему истолковывают заявление о том, что предмет их восхищения собирается ускакать за три-девять земель. Одна-две из них завыли и стали причитать, издавая такие же звуки, как ослы или цыганки, потерявшие моток бечевки.

Мужчины сделаны из более крепкого материала. Хорошо обдумав предложенный план, они решили заглушить всю свою трусость очередным криком одобрения. Выражение «мощные стены» бесконечно порадовало их, ибо показалось лаконичным описанием совершенства. А уж если рот забит завтраком, оно звучит как стихотворение и молитва одновременно, хотя подобное на другом языке – не более чем напыщенная ахинея. «Несокрушимые укрепления» представляли собой примерно то же самое, особенно если завтрак состоял из вина, и вызывали даже больший восторг, поскольку звучали несколько дольше. Но подлинной причиной, заставившей их драть глотки, явилось выражение «храбрецы». Особо сильное рвение по этому поводу проявляли пожилые и беззубые лет тридцати и постарше.

– Если ты хочешь завоевать доверие ветерана, то нет ничего лучше, чем назвать его храбрецом, – пояснил Железноликий. – Он вряд ли умрет за тебя, но орать уж будет непременно.

– Сколько же воинов вы можете привести с собой из Каркассона? – вопросил тот же еврей. Он говорил тонким-претонким голоском, и жаль, что люди тем не менее хотели его выслушать. – Может, двести? Огромное войско, что угрожает нам, способно без труда поглотить и две тысячи человек.

Он построил фразу несколько на испанский манер, – я услышала, как в толпе называли имя Соломона из Героны, – и его вывод оказался слишком трезвым, чтобы