Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

руках и не нуждался. Вместо этого он задрал подол ризы и показал мне то, что я давно ожидала увидеть. Монах – это не что иное, как заляпанная вином ряса (или рясса, как пишут парижане), а под ней – голый мужчина. Плоть его отличалась довольно-таки внушительными размерами, что, в общем, характерно для монахов, а подвески, ничем не поддерживаемые, когда их владелец поднимается, просто свисают, как груди женщины, рожавшей раз десять, и не успокаиваются до тех пор, пока не ткнутся носами в землю, чтобы заняться там разнюхиванием тайн дождевых червяков. Этот оказался длинным, запыленным на конце, но отнюдь не вялым.

– Хвала Господу за то, что он прислал тебя ко мне! – сказала эта штука, даже и не упомянув моих бедных родителей.

– Хвала Господу и Пресвятой Деве Марии! – Его владелец тоже говорил и тоже пространно.

– Спасибо Господу и Аве Мария!

Один из них перешел на латынь.

Священникам не полагается совокупляться. Совершенные катаров вообще считают плоть нечистой, а женскую – так просто вершиной творчества Сатаны. Поскольку большинство наших священников провозглашают себя Совершенными, а все наши Совершенные, кроме самых великих, – священники, каждый из них может грешить по другую сторону ереси, если не сказать – одеяла, и никто не считает, что в грех вовлекается его сущностное «я».

То же случилось и с этим образчиком добродетели. Его вполне устраивало предоставить своей штуковине вести переговоры, покуда не выяснилось, что на меня это не действует, и тогда ему пришлось несколько изменить тактику.

– То, что находится у братьев вроде меня между ног – это их целомудрие, которое может утешить страждущих. Если ты его боишься, просто не смотри на него, а я знаю одно восхитительное местечко, где мы можем скрыть его от посторонних взглядов.

Если уж Ферблан опасался, что быстрая ходьба может повредить кое-что во мне, то гнусная и чудовищная абстракция – целомудрие святого отца – могла сожрать это кое-что с потрохами, чего я допускать не собиралась. К несчастью, его интересовали не только мои женские достоинства, как сверху, так и снизу, но и то, что находилось у меня за спиной, – он пытался нащупать защелку на двери и закрыть ее. Как же, ради всего святого, могла я защититься от этого человека, не угрожающего мне прикосновениями, но уже наглядно показавшего, что может обходиться без помощи рук?

Монахи обычно подпоясаны веревкой – веревкой от колокола Сатаны, как говорила Колючка, – символизирующей их вечную чистоту. Матушка утверждала, что лучше рассматривать ее как соскользнувший нимб, а Мари-Биз – как восползшую подвязку, но веревка этого уже валялась на полу, а плоть заслоняла мне свет, когда я совершила еще одно жизненное открытие. Защищаясь от мужчин, я понапрасну трачу время, ибо следует нападать на них. Все, что для этого нужно, – это чуточку ума и изобретательности.

В его келье горели свечи. Я решила зажечь еще одну – поближе к Господу.

Фитиль оказался сухим – пламя никогда не касалось его. Он все еще пытался пробраться сквозь мое презрительное пренебрежение весь целиком по маленькие розовые ушки. Между тем в пределах досягаемости находилось море воска, который стекал со свечек на его prie-dieu[16]. Я подогревала одну свечку над другой и, зажигая, размещала их на том же крошечном алтаре.

Келья наполнилась ревом, визгом и еще более пронзительными звуками. У него выросла сотня рук, неистово стремящихся потушить его чресла, сперва пытаясь сбить пламя, а затем погружая их в разбавленное вино и святую воду, а вместе с тем освободивших несколько пальцев, чтобы вырвать глаза, горло и сердце из той грязной, кровавой жижи, в которую он собирался меня превратить.

Он визжал и орал так, что на крики могло примчаться с десяток соседей. Мой недавний опыт подсказывал мне, что десяток – это слишком много, и поэтому я ухватила кисточку его веревки и забила ему в глотку. Остальным я обмотала шею монаха и издающую громкие звуки нижнюю часть его головы, завязав этот нимб потуже, чтобы он не спешил соскользнуть.

Даже кармелиту не дано творить чудеса непрерывно. Он вновь стал зверем о двух руках, одна из которых была обожжена воском, а другая царапала веревку на его глотке, так что путь к выходу оказался относительно свободным. Я забрала свои деньги и помолилась, чтобы он сумел себя развязать, но только не слишком быстро. Оставив его корчиться в отвратительном запахе нечистот, воска и паленых волос, я помчалась к скромным непристойностям города.

Созданные им химеры продолжали преследовать меня, а среди них – не столько его умножившиеся руки или исходящая гордыня, сколько тысячи глаз, вылезающих из глазниц, чтобы терзать и жалить мой разум. Карабкаясь по ступенькам, я представила, что выбираюсь из глубин его мозга.

Однако я испытала еще не все чудеса из тех, что написаны мне на роду.

Мне бы следовало помнить, что праздник Ля-Мадлен всего лишь на месяц опережает канун летнего солнцестояния. Спеша по узкому проходу, я наткнулась на Мамли, вещающую, точнее, внимающую худому мужчине незаурядной внешности. Высоким ростом он походил на Арнольда Альмарика и испускал такую же черную ауру, несмотря на платье из алой ткани, окутывающее его с головы до ног, а ткань эта – дорогая, и ее не часто увидишь, тем более в свете церковных свечей.

Левой рукой он держал Мамли за правое запястье и, казалось, выкачивал из нее жизнь подобно тому, как паук или оса высасывают гусеницу. Мамли оцепенела от звука его голоса и явно получала удовольствие от своих ощущений, но говорят, мухи и гусеницы тоже не чувствуют боли, а иначе сопротивлялись бы или, объединившись, покончили бы с тиранами.

– Это Собачья Шкура, – произнесла Мамли так, будто это обыкновенное имя, а ярко-алые собаки встречаются на каждом шагу.

– Это мой полночный титул, – сказал он мне, – и должен использоваться лишь при свете звезд, когда свечи потушены.

Он протянул ко мне свободную руку, словно пытаясь выкачать мою кровь, как и ее.

– Я – Раймон де Брусе, – добавил он.

– Перроннель де Сен-Тибери. Я из семьи Транкавелей. Моя матушка…

– А, Дева с мельницы…

При слове «Дева» он причмокнул так, будто его язык был у меня между ног.

– Узнал тебя по цвету волос. И по коже. Я часто наблюдал за тобой.

– Никогда не видела вас раньше, – твердо ответила я. – И не слышала, чтобы мои родители говорили о вас.

– Обо мне говорят все, – он опроверг меня, не рисуясь и не ломаясь, – но видят лишь немногие, поскольку я часто становлюсь невидимкой.

Ля Мамлон замурлыкала