Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

Милаш шёл рядом с телегой, то и дело вертя головой:

"Это что, она с корнями разговаривает? А вот сейчас - с воздухом? Я тоже так хочу… хотя бы чуть-чуть…"

Гроза шла с другой стороны, ближе к Радомиру. Внутри у неё шёл свой разговор.

"У этой женщины лес - как родня. Она просит - и ему не надо рычать. А у меня…"

Перед глазами всплывали морды: отцовская - тяжёлая, с жёстким взглядом; братские - вечно оскаленные, даже когда не злились.

"Держи", "тащи", "присматривай за мелкими", "следи, чтобы никто не сбежал".

Она любила малышей - тех, кого вылизывала, когда они дрожали от холода, кого учила не соваться к самым опасным ямам. Любила, как любят тех, кого выносишь из грязи, кто спит под боком.

Но стая… стая видела в ней в первую очередь лапы и зубы, которые можно использовать. А здесь… здесь её впервые считали человеком, а не только зверём.

Радомир молча шёл рядом, периодически проверяя взглядом: все на месте, никто ли не вывалился из телеги, не проваливаются ли колёса . Рука так и оставалась на её плече - естественно, без слов, но от этого было только теплее.

"Новая стая…" - подумала Гроза, вдруг ясно это осознавая. - "Кузнец, мальчишка, ведьма Агафья, тетя Любава, Леший, теперь вот эта лесная… Мне страшно, но с ними - так хорошо".

Мирослава, будто слыша эти несказанные слова, вдруг оглянулась через плечо.

- Лес принимает тех, кто сам готов принимать, - сказала просто. - И он помнит тех, кто у него попросил по-хорошему, а не только забирал.

Гроза встретила её взгляд и впервые позволила себе чуть-чуть улыбнуться.

Радомир на это только подумал:

"Ну всё. Ещё одна сильная баба в мою жизнь объявилась. Одной Любавы мало было, ага. Велес, если это у тебя такое чувство юмора - мог бы хотя бы подсказать, куда мне с этим караваном счастья поворачивать".

Глава 9. Ведунья и оборотень

К полудню лес стал плотнее и тише. Птицы здесь не орали, как возле деревни, а переговаривались коротко, делом. Между стволами пробивались полоски света, пахло сырым мхом, прелой листвой и чем-то терпким.

Дорога выбралась из самого злого переплёта корней, только иногда ещё спотыкалась о их остатки. У родничка, вытекавшего из-под камня, Мирослава подняла руку.

- Стоит сделать привал, - сказала она. - Лесу тоже нужно передохнуть от вас.

- От нас? - возмутился Милаш. - Мы же тихо идём!

- Это ты так думаешь, - усмехнулась она. - Для леса вы - как телега с кастрюлями. Но он терпит.

Радомир только фыркнул и потянул кобылу к воде. Кобыла фыркнула в ответ - солидарно.

Гроза опустилась на корень, вытянула ноги. Новые сапоги ещё скрипели непривычно, но уже не жали. Она посмотрела на свои ладони - поцарапанные, с тонкими белыми шрамами - и машинально стала стирать с них дорожную пыль, будто это могло стереть всё остальное.

Мирослава набрала воды в ладони, ополоснула лицо, потом поставила флягу под струю. Плечи её чуть расслабились, взгляд стал мягче.

- Ты волком пахнешь, - вдруг сказала она, не поворачиваясь.

Гроза дёрнулась, как от удара.

- Я… - она резко подняла голову. - Я человек. Сейчас.

- Сейчас - да, - спокойно согласилась Мирослава. - Но запах остаётся. И шаг. И то, как смотришь, проверяя, откуда может прийти удар.

Она повернулась. В её глазах не было ни страха, ни брезгливости - только осторожная, тёплая внимательность.

- Я не скажу никому, - добавила она. - Да и некому. Лес и так знает, кто ты.

Гроза шумно выдохнула, словно всё это время держала воздух в груди.

- Ты не боишься? - вырвалось.

- Чего? - искренне удивилась Мирослава. - Девчонки, которая устала? Или зверя, который умеет думать?

Гроза хмыкнула.

- Обычно боятся. Или делают вид, что не боятся, но пахнут железом и страхом.

Она покосилась в сторону телеги, где Радомир с Милашем возились с ремнями.

- Он не боится, - тихо добавила она. - Он просто… считает меня своей.

Радомир как раз в этот момент пытался объяснить Милашу, почему ремень не надо затягивать до последней дырки, если не хочешь потом искать сапог в канаве.

- Вот что будет, если перетянуть, - ворчал он. - Видишь? Нога не ходит, а сапог сам слезть хочет.

- Это потому, что нога ещё растёт, - парировал Милаш. - А если вырастет до ушей?

- Тогда будешь руками ходить, - отрезал кузнец.

Слова девчонок до него долетали обрывками, но достаточно, чтобы внутри что-то неприятно скрипнуло.

"Запах волка, шаг, взгляд…" - повторил он про себя. - "И какая-то стая решила, что имеет право распоряжаться, как ей быть и кем. Если б кто-то у нас так попробовал с Любавой или с Милашем… я б ему молотом по лбу зарядил. Для выправления мыслей".

Он крепче сжал рукоять молотка, но вмешиваться не стал. Девчонки говорили по делу.

- Расскажешь? - тихо спросила Мирослава, присаживаясь рядом с Грозой на корень. - Не потому что я должна знать. Просто… чтобы поделиться и не тащить всё это одной.

Гроза какое-то время молчала. Вода журчала, кобыла пила, в ветвях трещали невидимые птицы.

- Я… - она поджала ноги, обхватила колени руками. - Я не ушла бы, если бы всё было только из-за отца.

Она проговорила это медленно, удивляясь, как слова сами выстраиваются в очередь.

- Он… всегда был вожаком. Всегда рычал, командовал, решал. Это нормально. Так стая живёт. Но… - она усмехнулась уголком губ. - Когда тебе всё детство говорят: "Ты сильная, ты быстрая, ты наша", - это одно. А когда потом выходит, что "ты наша" значит "ты наша посудомойка и нянька"…

Мирослава не перебивала.

- Когда они уходили на охоту, - продолжала Гроза, - я оставалась с малыми. Всегда. Первые годы думала: "Ну, мне доверяют. Я нужна".

Она посмотрела на ладони, словно на них всё ещё лежали маленькие головы.

- Я их грела. Я их грела, когда они болели, я ловила блох, я вылизывала им глаза, когда они открывались впервые. Маленькие такие, слепые, смешные. Они ко мне лезли, когда страшно, а не к отцу.

Она улыбнулась - по-настоящему, светло. Потом улыбка исчезла.

- А братья… - плечи её напряглись. - Братья ходили на "настоящие" вылазки. Они