Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

лошадей круглые сутки (в три перемены по 8 часов каждая упряжка) ходили по кругу, вращая огромное водозаборное (типа египетского) колесо с прикрепленными к нему бочками[289]. Такие же устройства делали и в других местах города.

Плотить плотины и мостить мосты

Без плотин не обходилось и заводское производство – водяной двигатель был по тем временам самым надежным. В 1719 г. строили плотину на реке Сестре. Чуть позже там был основан Сестрорецкий оружейный завод, а высланные из Олонца, Тулы и Москвы мастеровые стали жителями заводской слободы. Согласно смете, предполагалось забить в землю 7 тысяч бревен длиной 10, 12, 13 саженей (21,1; 25,6; 27,7 м) и толщиной «в отрубе» (т. е. в самом толстом месте) 8, 9 и 10 вершков (35,6; 40 и 44,5 см), 3 тысячи бревен длиной 10, 12, 13, 14 саженей (29,9 м!) и толщиной 11 и 12 вершков (49 и 53,5 см), 10 тысяч бревен длиной 12 и 13 саженей (25,6; 27,7 м) и толщиной 7 и 8 вершков (31,2 и 35,6 см). Кроме этого невероятного объема строевого леса (20 тысяч бревен), строители требовали 2 тысячи «плашья» шириной 5, 6, 7 вершков (22,3; 26,7 и 31,2 см), а также 12 тысяч 12-дюймовых гвоздей, тысячу пудов железных полос, 600 лопат и ломов[290].

Все эти цифры нужны нам, чтобы хотя бы примерно оценить масштабы и размах стройки. Подсчеты, произведенные специалистами, к которым я обратился за помощью, показали, что на возведение плотины ушло минимум 62 156 кубометров леса. Сейчас, чтобы доставить этот лес в Сестрорецк, потребовалось бы 1040 вагонов, то есть 20 эшелонов. А речь идет о всего-навсего одной плотине!

Из описания строительства плотины в Стрельне в 1721 г. видно, что вначале рабочие забивали в землю несколько рядов свай, на которые накладывали связи – брусья на шипах, – и скрепляли их поперечными брусьями. После этого следовало «за сваи покласть фашины и забить накрепко синею глиною». Иначе говоря, образованные забитыми сваями и брусьями ячейки заполняли фашинами, камнями и глиной. В данном случае речь идет об особом сорте глины, которую геологи характеризуют как «голубовато-серую, жирную, пластичную с кристаллами пирита»[291], она отличается особой водонепроницаемостью. Глину, согласно документам, для утрамбовки «мяли волами» – водили животных по кругу[292]. Кроме того, фашины, как писал в 1720 г. подрядчик, уплотняли – «убивали каждую фашину тремя деревянными кольями»[293], что, по-видимому, укрепляло все сооружение.

Фашины – пучки березовых или липовых прутьев – были двух основных размеров: «большей руки длиною 6 аршин (4,3 м. – Е. А.), толщиною в 7 и в 8 вершков (31 и 35,6 см. – Е. А.)» и «меньшой руки». Их было принято «вязать… березовыми витыми прутьями в 4‑х местах». Для плотин требовалось по многу десятков тысяч фашин. Их вязали солдаты или поставляли подрядчики[294]. Стоили они сущий пустяк – в 1718 г. упомянутый подрядчик Караваев подрядился поставить 6 тысяч фашин за 160 руб., то есть по 2,6 коп. за фашину[295]. Можно сказать, что кроме бесчисленных свай в землю Петербурга положено бесчисленное же количество фашин. Ими уплотняли грунт, выкладывали болотистые места, а также ложе дорог. В 1722 г. было решено на Выборгской стороне положить «кругом всея гошпитали пять тысяч фашин длиною двух сажен, толщиною в поларшина» (35 см). Чуть позже там же закопали еще 30 тысяч фашин[296]. Так поступали и в других местах стройки, с помощью фашин строили участки дороги Москва – Петербург.

Другой способ создания дорог – установка так называемых «мостов». Современный глагол «мостить» прочно ассоциируется в нашем сознании с укладкой булыжной мостовой. В петровское время «мостом» назывался не только привычный нам мост через речку, но и деревянный тротуар. Такие гулкие дощатые тротуары сих пор сохранились в Архангельске и в других северных городах России. В 1718 г. плотники-подрядчики писали в челобитной, что «мост, который был у Троицы, снесло большею водою к Поместному приказу (т. е. к зданию канцелярий на Троицкой площади. – Е. А.) и ево на себе носили к Троице, и сызнова перемостили». Ф. В. Берхгольц в 1721 г. писал о Троицкой площади, что она «вся была устлана досками, положенными на бревна потому, что место там очень болотисто и невымощено»[297]. Из другого документа, написанного уже после петербургского наводнения 1723 г., следует, что такие же мосты стояли и в других частях Троицкой площади, в частности – у Гостиного двора[298].

На Адмиралтейской стороне мостили и так, как сказано выше, и в современном понимании этого термина: в 1721 г. подвозили «к Почтовому двору на мощение мостов дикого камня 20 сажен»[299].

Как «учинить» изрядный огород

Парковые и садовые работы, которых в Петербурге и его пригородах были немало, обходились казне очень дорого. Места, в которых разбивали парки и строили загородные дома, были обычно дикими, девственными, земли их нуждались в осушении. Буреломы вначале разбивали просеками (перспективами) на сектора, потом эти сектора методично чистили от сухостоя и кустарника. В указах Петра I предписывалось, «чтоб около Питергофа и в других по приморским местам в лесах разбить прешпективы и чистить для езды разстоянием между ими в пятистах саженях»[300]. Парковое искусство тех времен признавало только «регулярный», «французский» парк с типичной для него четкой планировкой, многочисленными и разнообразными садовыми сооружениями, фонтанами и каскадами.

Создание парка в те времена было делом многосложным – недаром считалось, что расходы на строительство хорошего парка не уступают расходам на сооружение большого, нарядного дворца. Местность, на которой строился парк, изменялась до неузнаваемости, природа здесь фактически «сносилась» с лица земли, уступая место математически выверенным аллеям, обсаженным привезенными из далеких стран деревьями и кустами. Эти растения постоянно стригли, как болонок. Они становились причудливыми фигурами, вазами, ромбами, пирамидами, башнями, превращались в шпалеры, боскеты, в которых устраивали «кабинеты» с садовой мебелью.

А сколько нужно было труда для поддержания всего этого регулярного великолепия! Строительство парков и уход за ними требовали тысяч рабочих рук. Огромное внимание уделялось прежде всего высадке деревьев и заботе о них. Но об этом будет сказано ниже, в главе пятой.

Что припасти к делу?

Лесопилки с крыльями, или «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы»

Решив посмотреть, как строят Петербург, какова сама техника строительства, поначалу «позаботимся» о стройматериалах. Все новые петербургские стройки нуждались в огромном количестве разнообразных материалов. Даже простой песок достать в этой болотистой местности было непросто, особенно в низинах. Так, для строительства Госпиталя на Выборгской стороне в 1722 г. песок было решено брать с Васильевского острова «ис каналов, которые… повелено строить» и везти к месту стройки на судах[301].

Производство строительных материалов почти сразу же стало важной отраслью промышленности Петербурга. По подсчетам С. П. Луппова, на работах по заготовке, производству и доставке строительных материалов было занято около 8 тысяч человек, подчиненных Канцелярии от строений, или 81% от общего числа работных людей Канцелярии[302].

При этом вспомним, что множество работ производили подрядчики, которые рабочих из Канцелярии не брали, а нанимали их со стороны. В ведомостях Канцелярии их, естественно, не учитывали.

Строевой лес, без которого стройки представить невозможно, плотами сплавляли по Неве, Охте, Ижоре, а также везли на подводах в Петербург новгородские, тверские и ярославские крестьяне. «Лесная возка» стала для них фактически постоянной отработочной повинностью. По-видимому, в первые месяцы строительства лес рубили в окрестностях города, о чем уже сказано выше, но потом начали возить лес из Московской, Архангелогородской и других губерний. Корабельный же лес (главным образом – дубы) шел из дальней Казанской губернии, ближе дубрав уже не водилось.

Лесопилки в Петербурге строили по голландскому типу. Это были ветряные мельницы, их вращающиеся на невском ветру крылья из белой парусины стали для приезжего из центральной России приметной и диковинной чертой Петербурга. Петр любил эти произведения человеческих рук. Как-то увидав великое