Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

Отступление. «Ветряной контракт» голландского «Кота»

В современном Заандаме, том самом старинном Саардаме-городке, принявшем в 1697 г. Петра Михайлова, на берегу канала, крутит свои крылья старинная мельница «de Kat» – «Кот». Она построена еще в 1646 г., и вполне возможно, что в ней бывал сам русский царь – ведь это была не просто пильная мельница, а мельница красителей…

Как только берешься за перила трапа, ведущего к дверям мельницы, то тотчас ощущаешь сильную вибрацию – так порой подрагивает палуба корабля, на которую ты вступаешь с твердого настила причала. Еще шаг, другой – вибрация усиливается, как и странный, непривычный уху скрип, шум и громкое шлепание внутри. Кажется, будто невидимые гиганты, громко кряхтя и ворочаясь на огромных стульях, играют в домино… Первое, что видят глаза, привыкшие к полутьме каменного «амбара» – нижнего этажа мельницы, – это строгое объявление на нескольких языках, в том числе и на русском: «Посещение мельницы полностью лежит на Вашей личной ответственности. Пожалуйста, не курите и не выдергивайте солому из кровли. Проход за ограждение может причинить вред Вашей жизни!!!»

Знающий историю жизни Петра в Голландии да встрепенется: известно, что неугомонный, любознательный царь, оказавшись в одной из таких мельниц возле вращающихся деревянных шестерен и колес, попытался ухватиться за одно из этих колес. В мгновение ока его потащило вверх, и только ловкость мельника, грубо рванувшего вниз царственную особу, спасло наш Петербург от нерождения – ведь на дворе стоял 1697 год!

А между тем зрелище, которое открывается вам внутри «амбара», может потрясти любого: посредине мельницы, через все ее этажи, пронизывая ее тело сверху донизу, стремительно крутится вал – огромное, толстенное дубовое бревно [303] с закрепленными на нем гигантскими деревянными колесами – шестернями (в русских документах 1724 г. о верхнем, самом большом из них сказано: «колесо верхнее поперег»). За него цепляется (с помощью такой же гигантской шестерни) горизонтальное бревно, на которое уже снаружи насажены крылья мельницы. Внизу вала другие шестерни передают движение дальше – шестерням разной величины, к которым уже можно прикреплять пилу, молот – все, что потребно в хозяйстве. В мельнице «Кот» шестерни приводят в движение простое на вид, но весьма хитроумное устройство – дробильню: во вращающуюся огромную дубовую бадью с большой высоты поочередно падают страшного вида песты с острыми ножами (как у гильотины). Они дробят цветную щепу (красное дерево из Бразилии, синее из Мексики, желтое из Вест-Индии). Размочаленные щепки проваливаюся через сито вниз в закрепленные на том же гигантском валу многотонные каменные жернова. Жернова, скрипя и чмокая, растирают цветные щепки в порошок. Ярко-красная струйка сухой краски непрерывно скользит из-под жернова по каменному желобку в бочку. Так, вероятно, растирали и в Петербурге краски, охру, а также мел, свинцовые белила, порох.

По темной, скрипучей лестнице поднимаешься на «хоры» (русская терминология) «амбара», открываешь дверь, выходишь на крышу – и сразу же глаза слепит солнце, тугой ветер Северного моря наполняет грудь. Полное ощущение, что ты вышел на палубу парусника! Наверху, почти задевая твою голову, скрипя и подрагивая, быстро вращаются белоснежные крылья мельницы. Они удивительно похожи на паруса: к деревянному каркасу крыла, как к реям и стеньгам, прочно прикреплены просоленные ветром длинные парусиновые полотнища. Ветер с моря туго надувает их, и к шуму и скрипу дерева примешивается тонкий посвист ветра. (В одном из докладов производителя работ в Канцелярию от строений 23 января 1723 г. написано, что «пилование дубу и соснового лесу когда бывают погоды (т. е. ветер. – Е. А.) пильные мельницы не пилуют, понеже парусы на крыльях обветчали, также и струментов смазывать нечем» [304] .)

Побродив по «палубе» «Кота», вдруг находишь еще одно поразительное сходство мельницы с идущим под крутым ветром парусником. Оказывается, все огромное сооружение с крутящимися «парусами» прикреплено пеньковыми канатами к чугунным кнехтам, стоящим по всему периметру неподвижной «палубы» – крыши «амбара». Подтягивая эти канаты-растяжки, можно развернуть всю вращающуюся махину в ту сторону, откуда дует ветер! Правда, раньше следует получить так называемый «Ветряной контракт» и заплатить древний налог мельников «за захват ветра». Впрочем, хозяин «Кота» получил «Ветряной контракт» еще в 1646 г.

Целыми «семействами» такие же пильные мельницы стояли в разных местах Петербурга – на Охте, по берегам Ижоры и Большой Невы. С 1705 г. их можно было видеть на Стрелке Васильевского острова. О строительстве первой из лесопильных мельниц на Стрелке 11 июня 1705 г. Ульян Сенявин сообщал Меншикову, в сентябре он докладывал о закладке второй [305] . На плане острова 1714 г. их видно не менее пяти [306] . В 1716 г. из‑за новых планов застройки острова мельницы перенесли к устью Мойки [307] . С начала 1720‑х гг. ветряные мельницы начали строить «на взморье», в основном с Адмиралтейской стороны, вероятно, там, где был самый сильный ветер [308] . В 1724 г. была построена мельница и на одном из бастионов Петропавловской крепости. Комендант Я. Бахмеотов просил Сенявина прислать «к нам в гварнизон такого мастера, которой бы мог у нас в гварнизоне к ветряной мелнице на мелничные крылья положить на них парусы…» [309].

Мельницы поставляли в город брус и пилованные доски. Мощные бревна (так называемые кряжи) распиливали на три-пять толстых досок. В 1720 г. с лесопилки на Охте сообщали, что из четырех сосновых кряжей сделано 26 двухдюймовых (т. е. толщиной 5,1 см) досок, а всего из 143 бревен получилось 522 доски «разных мер», иначе говоря, из бревна выходило в среднем 3,6 доски. Впрочем, бывало, что из бревна напиливали и по пять досок. Более толстые доски резали из дубовых бревен. Они шли как на верфи, так и на строительство зданий. Так, из десяти дубовых кряжей напилили 20 досок толщиной в 10 дюймов (25 см), шириной 18 дюймов (61 см). Для строительства требовались и так называемые «топорные доски», то есть сделанные из бревна, расколотого с помощью клиньев и топора. Из одного бревна выходило в лучшем случае две-три толстые доски толщиной в 6 и более дюймов (15,2 см) [310] . Такие доски шли на крыши и купола церквей [311].

Лес и готовые пиломатериалы хранили в «стопах» в разных местах по берегам рек. Лесных складов больше всего было на Охте, возле бывшего Ниеншанца или, как тогда говорили, «на Канцевской стороне по берегу Невы-реки». («Канцами», напомню, русские называли Ниен, Ниеншанц.) Здесь же разбивали пришедшие с верховьев Невы «староманирные» барки, доски с них шли на стройки, здесь же работало, как уже сказано выше, множество пильных ветряных мельниц [312] . Привезенного строительного леса в Петербурге хранилось много. Во время ночной бури и наводнения 5 ноября 1721 г. бревна, пригнанные для Адмиралтейства, разнесло на огромном пространстве «от Питергофа и до Ранимбома и далее по морскому берегу, также и по другую сторону от Черной речки по Выборской стороне до Московских таборов, с Васильевского острова до Прешпективной» [313] , в общем – по всей акватории Невы и Финского залива.

«Петро-камень, Петро-град»

Стройка на Неве особенно нуждалась в камне. Забавно, что «Петр» переводится как «камень», торжественный кант в честь победы над шведами это обыгрывал. Он начинается словами: «Петро-камень, Петро-град, А швед вопиет…» В жизни же камня как раз и не хватало! В 1714 г. был введен особый налог, действовавший более полувека: с каждого приезжающего посуху на заставе взимали по три камня общим весом 5 фунтов (2 кг), а с каждого приплывающего по воде – еще больше: три камня на 10–30 фунтов (4–12 кг). Чтобы камня Петербургу хватало, в том же году по всей стране запретили каменное строительство