Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

свинца «для покрышки карниза» Большого грота в Летнем саду[366]. Примечательно, что «крыша купола» Госпиталя на Выборгской стороне была покрыта свинцом, хотя на саму крышу пошло 4000 листов «белого железа»[367].

Портрет на фоне города. Неистовый генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский

Как и многие «птенцы гнезда Петрова», Павел Иванович Ягужинский начал службу денщиком Петра Великого. Должность денщика, чистившего до блеска царские сапоги, была для многих началом блестящей карьеры. Аккуратный денщик, сын польского органиста, превратился со временем в капитана гвардии, исполнителя многих сложных поручений Петра за границей. При этом Ягужинский оставался домашним человеком в семье царя, был доверенным в его самых тайных делах, исполнял весьма щекотливые поручения. С 1718 г. начинается государственная карьера Ягужинского. Царь предписывает ему следить за ходом государственной реформы и за порядком в высшем правительственном органе – Сенате, членов которого царь уподоблял «торговкам, на базаре галдящим».

Наконец, в 1722 г. Петр назначил Ягужинского на невиданную ранее должность генерал-прокурора, главного контролера империи, «ока государева». Петр абсолютно доверял ему. «Если Павел увидит что-то, – говаривал царь, – я узнаю истину с той же точностью, как если бы видел это сам». Ягужинский был человеком вспыльчивым и неуживчивым. Громогласный и решительный, часто нетрезвый, он не выбирал выражений и никого не щадил. Это как раз нравилось Петру, который сам мало считался с этикетом. Генерал-прокурор умело поддерживал в глазах окружающих свой образ прямого и бесстрашного защитника законности и, в общем, как это ни странно, таким защитником и был. Сила его была не только в близости к царю, но и в том, что он не воровал и поэтому оказался опасной белой вороной в толпе сереньких воров и воришек у трона.

Но больше всего он досаждал вору из воров – Меншикову, которого совсем не боялся и разоблачал с пеной у рта. Как только Петр умер, Меншиков и другие сановники лишили Ягужинского должности генерал-прокурора – кому же нужен на таком посту честный человек? Ягужинского отправили послом в Пруссию. Так была сломана карьера любимца Петра. Неудачно сложилась и его личная жизнь. По характеру Павел Иванович был человек компанейский. Остроумный рассказчик, неутомимый танцор, он был бессменным маршалом петровских ассамблей, которыми правил легко и весело. Ягужинский был мужчина красивый и нравился женщинам.

С нескрываемой любовью пишет о нем современница: «Его наружность прекрасна, черты лица неправильны, но очень величественны, живы и выразительны. Он высок и хорошо сложен. Манеры его небрежны и непринужденны… в нем столько естественного». Как выходец из низов, он женился на богатом приданом. Но счастья не было – жена сошла с ума, и ее помешательство на эротической почве сделало жизнь Ягужинского невыносимой. Несколько лет он безуспешно добивался развода, но высшие церковные иерархи терпеть не могли громогласного разоблачителя пороков общества и долго не разводили супругов. После смерти Петра Великого штоф с водкой стал главным утешителем и товарищем бывшего генерал-прокурора, а характер его испортился окончательно. Он стал вздорен и неуживчив, часто скандалил при императорском дворе. И когда в 1736 г. он умер, многие вздохнули с облегчением – уже никто не мог публично обозвать их ворами и ничтожествами.

Труд кровельщика был далек от нашего представления об этой шумной работе с деревянной киянкой. В те времена листы жести были небольшие, в «аршин квадратной» (т. е. 71 × 71 см)[368], и назывались «белое железо» или «доски железные, тонкие». Расчеты показывают, что листы были действительно тонкие – 0,7 мм (современные – 0,5 мм). В 1724 г. приглашенный из Швеции кровельный мастер – «покрывальщик кровель медью и железом Константин Генекрей» (он же «Констянтин Енекрей», Heynecke) – для купола Исаакиевской церкви потребовал 2000 таких «досок», «да для припоя железных и свинцовых досок семь тысяч», да четыре пары ножниц «для обрезывания железных досок»[369]. Из ведомости 1724 г. о приеме 4000 таких досок общим весом 640 пудов[370] следует, что каждый лист весил 2,5 кг. Листы вначале закрепляли (по-видимому, гвоздями) на деревянной основе крыши, а потом стыки их паяли прямо на крыше оловом, используя для припоя нашатырь. В решении Городовой канцелярии за 1722 г. мы читаем: «…четырех мельниц кровли верхи сверх тесу обить белым железом и спаять оловом». Плотники бригады Максима Васильева в 1724 г. работали «при строении Исакиевской церкви» «у тески брусков на кровлю под железные доски и у отдирки старой кровли пильного тесу»[371]. «Листовым железом» крыли купола церквей, фасы, фланки и куртины Петропавловской крепости, в 1724 г. заново перекрывали Зимний дворец, причем было указано отправить двух «пояльщиков, понеже без них крышки крыть невозможно»[372]. Для устройства желобов для стока воды с крыши дома Ягужинского в 1722 г. была отпущена «жесть двойная» и олово на пайку, а в Дальних Дубках желоба делали из свинца[373].

Купола и шпили крыли иногда медными листами с позолотой («медными золочеными досками»), причем золотили их еще на земле, а затем поднимали наверх. Обычно на золочение куполов и некоторых архитектурных деталей шло золото в виде книжечек «битого золота» – золотой фольги, которую раскатывали из червонцев. В 1721 г. мастеру Ягану Питерштейнибесу, взявшемуся сделать «золочение медных листов, которыми обивать куполы и шпиц» Петропавловского собора, выдали из казны 1500 червонцев[374]. Впрочем, никакие крыши в Петербурге не были надежны. Один из гостей князя Д. Кантемира, наслаждаясь обедом в его богатом доме, вдруг заметил, что его платье с одной стороны сверху донизу мокро. Это скопившаяся на крыше вода нашла себе ход и залила парадное платье расстроенного гостя[375].

Люди победнее Меншикова, Ягужинского или Кантемира жили в домах, крытых потемневшей на воздухе дранкой («дранью»), гонтом (парными дощечками)[376], а чаще белой берестой, которая отлично защищала от дождя, но не от пожара. Свежеободранную бересту укладывали в несколько слоев по дощатой основе, и с течением времени береста «сплачивалась» так, что образовывала сплошное водонепроницаемое покрытие. В документах петровского времени есть упоминания, что стыки берестяных полос заливали смолой[377]. Гонтом крыли и казенные здания – в 1723 г. «на крышку» Госпиталя на Выборгской стороне отпустили 50 000 пар гонта, для Домика Петра на Городовой стороне – 6000 пар, а для кожевенных заводов – 5750 пар[378].

Был и другой дешевый способ крыть дома. Из описания сараев Пороховых заводов, стоявших на Петербургском острове, видно, что эти сараи, в которых хранился порох, были покрыты «тесом в одну тесницу и на швах положены драницы». По-видимому, дранью крыли и другие подсобные помещения, однако тут оказалось, что деревянные крыши протекали, порох подмокал, и сараи вскоре «убили» железом[379].

Впрочем, власти, как и в истории с деревянным строительством домов, были непоследовательны. С одной стороны, жестокими указами они запрещали крыть дома тесом и дранью (об этом указ 1711 г.)[380], но, с другой стороны, воспрепятствовать этому не могли – не каждый был в состоянии купить предписанную ему черепицу или гонт. Впрочем, от летящих с пожарищ углей и головешек хорошо спасал рекомендованный в указах дерн. В хорошую погоду дерновые крыши многих домов напоминали зеленую лужайку – в то время было принято поверх бересты класть аккуратно срезанные пласты дерна, которые быстро срастались и придавали городским крышам яркий и свежий изумрудный цвет.

Отступление. Крыши-лужки

Теперь такие крыши можно увидеть на старинных сараях и домах только в дальних урочищах Норвегии. При этом не следует думать, что «лужки» на крыше напоминают стриженые ровные газоны. Никто, естественно, стрижкой «лужаек» не занимается, и издали берестяные крыши с дерном напоминают лохматые, нечесаные головы лесовика из мультфильма – стебли травы разной «кудрявости» придают крышам этим необыкновенно забавный, «взлохмаченный» вид, как и торчащие из копны