Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

садов. Расположение их на Петергофской дороге свидетельствовало о том, что Петр воспроизводил голландский «ландшафтно-градостроительный принцип линейных систем усадьб, расположенных в ряд вдоль водных протоков»[424].

Конечно, зная, как много иностранных мастеров самых разных специальностей работало в Петербурге, можно сказать, что не только голландцы создавали наш город, но и французы, итальянцы, немцы, как из собственно германских государств, так и из завоеванной Россией Прибалтики. Здесь трудились также армянские мастера, строившие (правда, без успеха) турецкую баню, шведские военнопленные и, конечно, во множестве – русские архитекторы, мастера, рабочие.

Но при этом не будем забывать, что все эти мастера, от великого Леблона до последнего каменщика, работая под постоянным, придирчивым надзором Петра, подстраивались под его вкусы. На облике раннего Петербурга эти вкусы отразились очень ярко. В основе же их лежала безмерная любовь Петра к Голландии. И то, что позже было названо «петровским барокко», на самом деле было вариантом голландского барокко, приспособленным к условиям России. Самым выразительным примером этой страсти может служить знаменитый деревянный Домик Петра I, раскрашенный под красный голландский кирпич. Глядя на странные для России и невозможные для климата Петербурга огромные, широкие голландские окна Домика с мелкой расстекловкой, понимаешь, сколь преувеличенным, эмоциональным был восторг Петра перед Голландией, ее культурой, образом жизни ее народа. Это преувеличение, пристрастие видно и во многом другом, идет ли речь о любимом царем голландском сыре (без которого он, казалось, не мог жить и ревниво замерял каждый кусок перед тем, как вернуть в кладовую), или о лестнице в Летнем дворце, которую надлежало «сделать голландским маниром»[425], или о голландских газетах, которые государь «читывал после обеда» и «на которыя делывал свои примечания»[426], или о флоте, который плавал по голландским артикулам[427], или о золоченой яхте, спущенной на воду в 1723 г., в которой Петр предписывал иметь постели, сервиз, скатерти и салфетки, «как водится в Голландии на случай посылки и для путешествия знатных особ»[428]. Он писал это так, как будто не имел подобных английской или прусской яхт, как будто нигде, кроме Голландии, не строили судов, в кают-компании которых держали сервиз или салфетки. Как всегда, эпигоны доводят пристрастия гения до абсурда. Для этого достаточно посмотреть на спальню во дворце Меншикова – все стены и даже потолок ее покрыты дорогой делфтской плиткой (даже сейчас сохранилось 27 тысяч плиток), хотя ничего подобного и в таком количестве для украшения одного дома в самой Голландии не было.

Посылая учиться за границу архитектора Ивана Коробова в 1724 г., царь предписывал ему ехать в Голландию потому, что «строение здешнее сходнее с голландским. Надобно тебе жить в Голландии и выучить манир голландской архитектуры, а особливо фундаменты, которые мне здесь нужны: также низко, также много воды, такие нужны тонкие стены… Сады как их размерять, украсить леском, всякими фигурами, чего нигде на свете так хорошо не делают, как в Голландии». Он же говорил: «Дай Бог мне здоровья, и Петербург будет второй Амстердам!»[429] И надо сказать, царь многое для этого сделал.

Впоследствии, когда столица расширилась и перестраивалась под влиянием других архитектурных стилей, «голландский Петербург» как бы утонул, растворился, ушел в фундаменты, скрылся за фасадами нового, растреллиевского, а потом – классического Петербурга. Но памятью о «голландском детстве» нашего города могут служить золотые шпили Петропавловского собора и Адмиралтейства, форма которых сохранилась со времен Петра Великого, когда их возводил и украсил Ангелом и Корабликом Герман ван Болес, а также куранты Петропавловского собора, которым дал голос голландский курантный мастер Оортон.

В чем-то Петербург был, действительно, похож на Амстердам. Расположенный на низине, также заливаемой водой, Петербург, как и его петровский «побратим», не был тем не менее легко доступен для мореплавателя. Нева, как и река Ай, глубокая и широкая в своем течении через город, впадая в залив, намыла мели, которые низкосидящие корабли пройти не могли; чтобы преодолеть их, требовалось немало усилий. В Голландии эти мели называют Пейпус, и до сих пор пьянчужку, с трудом перебравшегося через порог собственного дома, поздравляют с «преодолением Пейпуса».

В Голландии морские суда бросали якоря у острова Тессиль, то есть у самого входа в залив. Там было два рейда, один из которых назывался «Московитский». Товары с судов перегружали на плоскодонные суда и везли в Амстердам. Точно так это делалось в Кронштадте. Иначе пройти в город было трудно. Как писал в 1710 г. Ю. Юль, при глубине на банках в 10, самое большее в 11 футов (т. е. 4–4,5 м) «фрегатам, несмотря на их небольшое углубление, приходилось почти совсем разоружаться и разгружаться»[430]. Впрочем, в отличие от Пейпуса под Амстердамом, у самого входа в Неву возле Васильевского острова моряков ждали особые трудности. На некоторых первых планах Петербурга отмечалось, что вход в реку судоходен, глубок, но «из‑за поворотов реки, к тому же имеющих быстрое течение, путь весьма сложен, особенно при входе»[431]. Вот почему, знакомясь с мемуарами иностранцев 1730‑х гг., мы узнаем, что они попадали в Петербург через более спокойную Малую Неву. На карте устья Невы 1701 г. видны проставленные глубины (в футах): вход по Большой Неве – 4, 5, 5, 4, 4, 5 и т. д., а вот отметки входа по Малой Неве – 11, 12, 12, 18, 24, 24, 21, 14 и т. д.[432]

У голландцев был и другой способ преодоления своего Пейпуса, который также использовали в Петербурге: суда перетаскивали через мели с помощью понтонов – камелов. Так же делали и в Петербурге – новоспущенные с адмиралтейских стапелей корабли приходилось с помощью камелов и галер тащить через мели к Кронштадту и там уже довооружать. Поэтому и не случайно, что у Котлина, по мере роста тоннажности линейного флота, возникла военно-морская база, а в новом городе, получившем сначала в обиходе, а с 1723 г. – официально, название Кронштадт, селились моряки. Начиная с 1712 г. здесь, рядом с военной гаванью, создавалась купеческая, предназначенная для крупных торговых судов.

«Одеть болварки камнем»

Уж если мы решили начать «экскурсию» по петровскому Петербургу с Заячьего острова, то «погуляем» по нему и посмотрим, что тут успели понастроить с того майского дня 1703 г., когда началась жизнь этого еще безымянного города-ребенка. У первых иностранных путешественников, приехавших в город, Петропавловская крепость оставляла впечатление мощного оборонительного сооружения, способного выдержать длительную осаду. Бастионов (или, как называли их в XVIII в. «болварков», «раскатов») в крепости, как известно, шесть.

Не все из них удержали данные при основании крепости названия. Государев бастион, или «Бастион Его и. в.», «Капитанский бастион» позже чаще называли Бастионом императора Петра Великого, Меншиков бастион в 1728 г. был переименован в Бастион императора Петра II, Нарышкин бастион позже стал Бастионом святой Екатерины, а Головкин бастион – Бастионом Анны Иоанновны (или Бастионом святой Анны). Какое-то время Зотов бастион именовался Земляным[433].

Начатое в 1706 г. «одевание» крепости камнем оказалось делом долгим и трудоемким. Вначале рабочие полностью сносили (срывали) земляные валы крепости. Затем на их месте вбивали сотни свай описанным выше «маниром», сверху свай «бутили» плитным камнем с известью фундаменты для казематов и других крепостных помещений.

Их кирпичные стены выкладывали подрядные бригады каменщиков[434]. Как уже сказано выше, первым в камне с 1706 г. начали перестраивать Меншиков бастион, в 1707 г. – Головкин бастион. При этом в первую очередь стремились усилить камнем те бастионы (или их важнейшие внешние части – фланки), которые были более уязвимы при возможном наступлении противника со стороны Петербургского острова – самого опасного для обороняющегося гарнизона направления. В 1709 г. взялись за переделку Трубецкого, в 1711‑м – Государева, а в 1725 г. – Нарышкина