Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

канцелярию, что «к делу купола и шпица деревянного на башню надобно плотника иноземца для связывания», и указал при этом на кандидатуру «гулящего (т. е. свободного, незанятого каким-либо делом. – Е. А.) галанца Гармана фам Болеса»[454]. Осенью того же года под руководством этого знаменитого в Петербурге «спицного мастера» Германа ван Болеса на земле начали рубить деревянные конструкции купола церкви и шпиля колокольни. 1 июня 1718 г. Трезини рапортовал в Канцелярию, что бригада шведских военнопленных во главе с Ларсом Лином (14 человек) и русские плотники бригады Матвея Карамышева (10 человек) с 1 мая начали поднимать деревянные конструкции «на купола и шпиц колокольни» и что «оным плотникам за помянутую их работу и за их смелость надлежит им давать не в зачет определенного жалованья денег… по 6 денег человеку на день с вышеписанного числа и впредь доколе оная работа совершится». Выплаты закончились 1 декабря 1718 г., то есть мастера на огромной высоте героически работали семь месяцев![455]

Одновременно с 1716 г. начали активно возводить стены собора. Окончательные работы – обшив купола и шпиля тесом и окраска – закончились в мае 1719 г.[456] 24 февраля того же года, еще до окончания работы на шпиле, были объявлены торги на золочение купола и шпица («убивание… медными листами» с позолотой). Объявились двое соискателей: мастера Гильденбратн (так!) и Ерофей Иванов. Немец запросил за работу по рублю за квадратный фут позолоченной поверхности, Иванов же согласился сделать ту же работу за 95 коп. Мастерам-позолотчикам на пробных медных досках был устроен конкурс. Результаты у обоих оказались хорошие: «Та позолота обеих годна». Поначалу отдали предпочтение Иванову, но подрядный договор с ним так и не состоялся, так как он не смог представить поручителей, которые бы своим имуществом поручились, что мастер Ерофей Иванов «не утечет» с полутора тысячами казенных червонцев. Тогда было решено пригласить к участию в конкурсе других мастеров-позолотчиков. Ими назвались рижские мастера Штейнбес и Эбергарт. Они прошли испытание, и их работа получила одобрение[457]. Медные доски для купола выковал рижский мастер Фридрих Циферс[458]. Однако дело, по-видимому, двигалось очень медленно, и в 1722 г. Петр распорядился: «Шпиц и куполы обить медными золочеными досками в нынешнем 722‑м году конечно»[459]. Возможно, что этот-то указ и был выполнен, но не без труда: в 1724 г. под караулом держали серебряных дел мастера Лазаря Задубицкого «за неделание по договору на шпиц Петропавловской церкви за взятыя денги за сто рублев летающего ангела»[460].

Отступление. «Летающий ангел»

Тот, кому случилось оказаться вблизи Петропавловской крепости в середине ноября 1995 г., наверняка надолго запомнил удивительное зрелище: над самым шпилем Петропавловского собора, почти касаясь его, висел с грузом маленький голубой вертолет. Дул ледяной ветер поздней петербургской осени, сердце сжималось в предчувствии, казалось, неминуемой катастрофы, но, к счастью, все обходилось благополучно, и голубая стрекоза, оставив в люльке на верхушке шпиля свой груз, опускалась на землю, а потом вновь взлетала и долго кружила, осторожно подбираясь к острию гигантской золотой иглы.

Мы все знали, чем занята эта отважная машина: она носила наверх по частям нашего «Летающего ангела», который за последние месяцы вдруг стал всем таким близким и родным. Собственно, он всегда был с нами, петербуржцами, как и кораблик Адмиралтейства, но, живя в поднебесье, он казался столь отрешенным от наших земных, суетных дел. И вдруг выяснилось, что у него, как и у нас, смертных, есть свои проблемы: время неумолимо и к золотым ангелам в поднебесье, у них тоже бывают болезни, усталость металла, коррозия, а денег на лечение, как и у нас, нет – да и откуда у Ангела деньги?

А вообще-то Ангел летит над нашим городом уже третье столетие. Если же быть педантом, то напомним, что это уже четвертый Ангел в петербургском небе. Прадедушку нынешнего Ангела на шпиле Петропавловского собора видел в конце 1724 г. сам Петр Великий. Царь торопил Трезини и ван Болеса с завершением прежде всего башни-колокольни. Не собор, а башня нужна была ему в первую очередь! Ведь ей надлежало возноситься над городом и еще издали каждому плывущему по Неве ясно говорить: здесь не плоская болотистая равнина с мазанками и хижинами убогого чухонца, здесь – Город, Столица Империи! Петр строил свой город как корабль, а что же за корабль без грот-мачты? Идея башни-колокольни, конечно, не была оригинальна: коронованный строитель Петербурга, задумывая его вертикали, постоянно поглядывал на абрисы Риги, Ревеля, Лондона, Амстердама. Но было в Петропавловской колокольне и свое, действительно оригинальное, российское: если уж башня, то непременно – самая высокая, если уж шпиль – то непременно золотой. Идея ангела на шпиле тоже была и традиционной и оригинальной одновременно. Разнообразные фигуры на верхушках башен и колоколен – явление обычное для европейских городов. И чего только мы не видим, задирая голову в городах Северной Европы: флажки с датами, кораблики, петушки, вздыбившие спину кошки, фигурки «Вана-Томасов»… Наш Ангел – из этого европейского семейства флюгеров, без которых просто невозможно представить уважающий себя старинный приморский город. Как уши тогдашнего купца или бюргера привычно ловили бой городских часов или выстрел полуденной пушки, так его глаза искали в вышине флюгер – откуда с утра дует ветер? Ждать ли сегодня корабль из Любека или Копенгагена? Но Ангел, да еще такой огромный, да еще золотой – подобное мог вознести над своей столицей только истинный Могол Севера!

Проект Ангела предложил царю Трезини, который в 1722 г. писал в Канцелярию городовых дел, что «надлежит ныне делать из листовой меди Ангела летающего, который будет поставлен на кугель шпица… который будет держать в руках крест» [461] . Строго говоря, у нашего Ангела был в России предшественник: в 1707 г. архитектор И. Зарудный закончил в Москве церковь Архангела Гавриила, прозванную в народе Меншиковой башней. Над шпилем ее многоярусной колокольни простирал свои грозные крыла хищный орел не орел архангел не архангел. Трезини сделал Ангела Петропавловской башни иным: у него это золотое дитя барокко, легкомысленное и шаловливое. Ангел летел параллельно земле, и казалось, что он только прикасается к прямому, суровому (кстати, совсем непривычному для православных) кресту. Сверкали его пятки, трепетали «воскрылия», развевались концы его шарфов. Ангел Трезини – подросший брат непременных героев светской живописи того времени: проказливых амуров с розовыми попками и надутыми щечками, которые, залетая в барочный храм, становятся смиренными ангелочками со сложенными у подбородка ладошками. В шумной, хлопающей на ветру компании разноцветных флагов, штандартов и вымпелов, которые по обычаям того времени поднимали над шпилями и мачтами кораблей, Ангелу Трезини было самое место.

…Первый Ангел парил над городом 22 года – до 30 апреля 1756 г., когда во время страшной ночной грозы в колокольню ударила молния, деревянный шпиль загорелся и, к ужасу петербуржцев, пылающим столбом рухнул на собор. В этом хаосе падающих горящих конструкций, раскаленных листов обшивки шпиля, плавящихся в пламени колоколов погиб и Ангел Трезини… [462] Собор восстанавливали долго. Готовились и обсуждались проекты переделки колокольни, но Екатерина II, выслушав всех, постановила – и это кажется теперь нам очень мудрым – строить колокольню «точно так, какова прежде была, понеже все прочие планы не столь красивы» [463] . Руководил возведением деревянного шпиля немецкий мастер Б. П. Брауэр, а рубила его конструкции бригада плотников А. Еремеева – человека талантливого, но, как деликатно выражается о русском самородке один из исследователей истории Петропавловского собора, «ненадежного»: Еремеев водил дружбу с целовальниками (то бишь с кабатчиками), и даже по делам его отпускали из крепости только в компании с караульным солдатом. Наконец, в 1774 г. заново сделанный мастером Форшманом Ангел взлетел над городом.