Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

свой камень – и тут карьера, а потом и жизнь старого хитреца закончились. По обвинению в государственной измене бывший начальник Тайной канцелярии угодил в страшную Головленкову башню Соловецкого монастыря и там, в холоде и темноте, умер в конце 1729 г. – почти одновременно со своим гонителем Меншиковым, угасшим на другом пустынном конце империи – в Березове.

Крепость, в которой разместился политический сыск, иностранцы стали называть так: «род парижской Бастилии»[487]. Крепость стала тюрьмой до того, как в нее привезли несчастного царевича Алексея. Здесь, по сведениям того же Берхгольца, сидели пленные шведские офицеры. В 1717 г. сюда для расследования были привезены 22 моряка с погибшего корабля «Ревель», здесь же содержали участников так называемого Бахмутского дела о похищении казенных денег. Из политических узников Петропавловской крепости первым стал, по-видимому, племянник Мазепы Андрей Войнаровский, схваченный русскими агентами в 1717 г. на улице Гамбурга, тайно привезенный в Петербург и впоследствии ставший героем знаменитой поэмы Адама Мицкевича. Перед тем как сгинуть в Сибири, Войнаровский просидел в крепости пять лет[488].

Тюрьмы Тайной канцелярии (обычно камеры-одиночки) размещались в казармах гарнизона, и их обозначали (по данным на 1722 г.) по близстоящим приметным крепостным зданиям и сооружениям: «Казарма… у Петровских ворот… Первая (а также Вторая. – Е. А.) казарма у Кронверских ворот… У Васильевских ворот в афицерской… У Невских ворот…», а также «У Никольских ворот», «Против магазейна» и др.[489]

Когда возникла самая страшная тюрьма в Алексеевском равелине, точно сказать невозможно. Историки города считают, что ее деревянное здание построили либо в середине, либо во второй половине XVIII в.[490] Возможно, что это и так, но известно, что в равелинах содержали узников и раньше. В одном из документов Тайной канцелярии за 1722 г. отмечено, что колодник Игнатий Иванов сидел за «особым караулом в равелине, в офицерской» казарме[491]. Возможно, речь шла о помещении, находившемся либо на островке-равелине перед Петровскими воротами, либо в другом равелине у западной оконечности крепости. В 1722 г. колодники Тайной канцелярии сидели в семи-восьми помещениях по всей крепости, а в 1737 г. Тайная канцелярия имела уже 42 «колодничьи палаты». Любопытно упоминание расположения одной из тюрем: неподалеку «от Ботика», то есть от навеса, под которым хранили с петровских времен «Дедушку русского флота»[492]. Кроме того, И. А. Чистович упоминает тюрьмы «на Монетном дворе», основанном в 1724 г., и в помещении неподалеку «от Монетного двора».

Как сидели арестанты

В Москве узников сажали в срубы без крыши и пола. Назывались они очень выразительно: «бедность» или «беда». «Попасть в беду» означало на языке тех времен быть «вкинутым» или «посаженным» в тюрьму. Наш язык, хотя и утратил конкретное содержание этого исторического понятия, но все-таки сохранил его драматический смысл. В Петропавловской крепости места заключения выглядели иначе. Они назывались «колодничьими палатами» или «колодничьими казармами».

Устройство их было однообразно: в казарме с двумя и более колодничьими палатами охрана сидела в центральной части – между двух глухих камер, имевших выход в коридор, там, где находились вход и сени. В доме же с одной палатой узник сидел в дальней, глухой половине, а охранники располагались в ближней от двери части дома. Окна закрывали решетками, а также деревянными щитами. Отапливались палаты печками, на них же готовили еду для колодников.

Большинство узилищ были одиночными. Привезенных в крепость колодников сразу же изолировали друг от друга «за особыми порознь часовыми, чтобы они ни с кем разговор не имели». По мере возведения каменных казематов тюрьма Тайной канцелярии их постепенно занимала. Бастионы были очень удобны для узилища тем, что почти замкнутый их пятиугольный двор легко отгораживался забором от внутреннего пространства самой крепости.

Охранники раз и навсегда прикреплялись к «своим» колодникам. Режим охраны был таков: день и ночь караульные, сменяя друг друга, находились в помещении с заключенным и непрерывно наблюдали за ним. Обычно один часовой с оружием в руках стоял или (в нарушение устава) сидел на посту в течение суток, а подчасок сидел или (тоже в нарушение устава) спал на скамье рядом. Прочие солдаты, свободные от службы, могли выходить из крепости за провизией, по своим делам, навещать домашних и т. д.

Из делопроизводства 1720‑х гг. мы узнаем, что был «особый караул», под которым нужно понимать более многочисленный, чем обычно, караул в камере со строгим контролем за заключенным. Это было так называемое «крепкое смотрение». «Обыкновенное смотрение» было мягче и гуманнее. Узник мог принимать посетителей, его отпускали под конвоем на церковную службу в Петропавловский собор, но вводили в собор колодников порознь, чтобы «розговоров между собою… они не имели». Наконец, некоторых узников разрешали «пускать за город (т. е. из крепости. – Е. А.) для милостины под караулом».

В камерах постоянно горели свечи. Охранникам строго-настрого запрещалось спать на посту и предписывалось как можно меньше разговаривать со своим «хозяином» – так на тогдашнем языке у «Петра и Павла» (т. е. в тюрьме Петропавловской крепости) называли солдаты своего поднадзорного. Камеру часто осматривали, у колодников отбирали все острые и режущие предметы. Если узник все же кончал с собой, часового подвергали допросу и пытке. Его ждало разжалование и суровое наказание. Но прежде всего охранник должен был предотвратить побег узника. Это было главным в его деле. Причину побегов, которые порой случались, начальство, не без оснований, видело в «слабом смотрении» солдат за колодниками.

Охрана также регулярно сообщала по начальству о состоянии здоровья узника. Из переписки лейб-медика Лаврентия Блюментроста с заместителем начальника Тайной канцелярии генералом А. И. Ушаковым видно, что Ушаков часто просил прислать лекаря для пользования арестантов и писал, что многие узники «пришли в тяжелые болезни», что наносит вред интересам государственной безопасности. За продуктами для арестантов свободные от службы караульные солдаты отправлялись на рынок, а потом стряпали в печке еду для заключенного и для себя. Вместе, за одним столом, охранники и узники ели. Застолье, как известно, повод для разговоров, причем формально не запрещенных инструкцией – ведь от пищи зависела жизнь «хозяина».

Знатные узники угощались не только кулинарными произведениями своих сторожей, но и блюдами из близлежащей австерии на Троицкой площади, или еду готовили им собственные повара. В меню знатных арестантов бывали разносолы и напитки. Узникам менее знатным и простолюдинам приходилось много труднее. На отпускаемые казной деньги (2–3 коп. на день) прокормиться было невозможно, и если арестанту не удавалось выйти «на связке» с товарищами по несчастью в поисках милостыни по улицам города, а родственники или доброхоты не приносили передач, то его ожидала голодная смерть.

Естественно, что заключенным запрещалось иметь перо и бумагу и вести переписку. Но в жизни было иначе: узники находились друг с другом в постоянной «пересылке» – письменной связи именно через свою охрану. Хлеб (калач, пироги) вообще служил традиционной «капсулой» для передач. Есть данные о передаче таким способом денег, записок, ключей от кандалов.

По давней традиции в тюрьмы (в том числе и в Петропавловскую крепость) имели почти свободный доступ женщины (монашки, жены, другие родственницы и знакомые), которые приносили заключенным милостыню: еду, одежду, деньги и лекарства. Часто они подкупали охрану, которая без обыска пропускала их внутрь «бедности» и в колодничьи палаты. Одно политическое дело было начато по доносу колодника: он подслушал разговор своего сокамерника с пришедшей к нему женой, которая сидела рядом с мужем и «в голове у него искала».

Из воспоминаний, доносов и протоколов о происшествиях в крепости мы узнаем, что конвойные пили с колодниками, давали им полную свободу играть на деньги в шашки, карты, зернь, устраивать «гонки» вшей. Охрана как бы не замечала грубейших нарушений режима, а фактически получала с майдана (карточного круга) дань и поэтому больше заботилась, как бы не пропустить появления внезапно