Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

В крепости было и очень вредное производство – «лаборатория, в которой золотят медные листы на обивание куполов и шпица»[499]. Золотили тогда с помощью ртути, пары которой очень опасны для людей. Поэтому смертность среди золотарей (так называли таких мастеров) была огромной. По-видимому, в крепости была и канцелярия архитектора Трезини. За 1734 г. среди помещений Тайной канцелярии упоминается тюрьма «в старой Трезиной»[500]. Возможно, речь идет еще об одной мастерской или конторе Трезини, так как точно известно, что сам Трезини жил и имел мастерскую на Васильевском острове[501].

Портрет на фоне города. Доменико Трезини, или Вечный распорядитель работ

6 мая 1704 г. над только что построенным фортом у острова Котлин поднялся желто-черный царский штандарт, архиепископ Иов отслужил молебен и вскоре начался пир в честь новорожденного, имя которому – Кроншлот – дал сам царь Петр. После каждого тоста тогда было принято палить из всех пушек, и в тот день канонада долго не смолкала над Финским заливом. За праздничным столом одним из первых был поднят тост в честь искусного строителя новой фортеции. Его звали Доменико Андреа Трезини. Строительство Кроншлота, этого русского Гибралтара, было первым испытанием мастерства архитектора в России, и он не опозорился. Трезини приехал на берега Невы вместе с другими иностранцами-специалистами, которых со всей Европы приглашали на только что начавшуюся стройку Санкт-Петербурга.

Опытный инженер и архитектор, Трезини был находкой для Петра. За его спиной была огромная практика, он хорошо разбирался в искусстве «архитектуры милитарис» и «архитектуры цивилис» – по-нашему, в военном и гражданском строительстве. Да это и неудивительно – ведь он, итальянец по крови, родился вблизи швейцарского города Лугано. Знающие люди при упоминании Лугано закатывали глаза и цокали языком – кто же не знает город и провинцию Лугано, рассадник истинных искусств и ремесел! Отсюда, из этой подлинной академии искусств, в Италию, Францию, Германию, Данию уезжали блестяще образованные мастера, потомственные скульпторы, архитекторы и инженеры. Таков был и Доменико Трезини. Его в 1703 г. сманил большими деньгами из Копенгагена в Россию царский посланник Измайлов. Да что деньги! Дух захватывало от невского простора и возможностей, которые открывал всемогучий русский царь перед Трезини – заезжим архитектором. Уже строительства Кроншлота было достаточно, чтобы попасть в историю Петербурга. Но Кроншлот был только началом – тридцать лет Трезини строил в Петербурге крепостные сооружения и церкви, дворцы и дома. При этом первые десять лет он служил главным городским архитектором-распорядителем работ.

Он редко задерживался в своей конторе в Петропавловской крепости – спешил на леса возводившегося Петропавловского собора. Потом ехал смотреть, как строят Александро-Невский монастырь, здание Двенадцати коллегий, как разбивают по его чертежам участки под линии Васильевского острова. Он чертил образцовые типовые палаты для богатых, средних и простых горожан, а потом подписывал проекты построек и сметы, сметы, сметы.

Время показало, что Трезини не был таким гением, как Растрелли или Росси. Он был, как говорится, крепким профессионалом, мастером высокого уровня. Но тогда, в первые годы Петербурга, и нужен был талантливый, умный, все знающий прораб. Гений, свободный художник не смог бы один поднять всю огромную черновую работу, которую пришлось изо дня в день три десятилетия делать усердному Трезини. Он провел в нашем городе как бы нулевой цикл работ. При нем первые земляные и деревянные сооружения города сменились мазанками и каменными строениями. Сохранившиеся документы говорят нам о его характере. Архитектор Трезини был уравновешен и покладист, он мог понять, чего хочет царь, приславший ему нацарапанный тупым карандашом, в спешке, то ли рисунок, то ли чертеж. Он не обижался, когда царь заставлял все переделывать снова и снова. Он пытался понять и воплотить в камне стиль Петра Великого. Трезини строил как велят, без фантазий.

Однако в какой-то момент Петр понял, что для его столицы нужен гений, нужен такой мастер, который поднимется над прозой счетов и типовых построек, создаст городской ансамбль, сочинит Версаль или что-нибудь еще лучше. И в 1713 г. он пригласил Шлютера, строителя Берлинского королевского дворца, а когда тот умер – великого французского архитектора Ж. Б. А. Леблона. И Трезини не обиделся, когда эти люди, а не он, стали генерал-архитекторами. Он знал, что без него, вечного прораба, не обойдутся. Он жил уединенно в своем доме, в кругу своей итальянской семьи и ни с кем из русских не сходился. Наверное, он, как все истинные сыны Лугано, собирался вернуться домой, в свой благословенный край, в семейное гнездо в городке Астано, что лежит в уютной долине среди зеленых гор. Но не получилось. Сначала нужно было окончить Петропавловский собор, потом были другие заказы. Смерть пришла нежданно в 1734 г. Могила его потеряна, но он – первый архитектор Петербурга – лежит в земле нашего города и останется с нами навсегда. Мы даже не знаем, как выглядел Трезини. Есть рисунок петровского времени. На нем мы видим трех почтенных джентльменов, которые разглядывают какой-то чертеж. Говорят, что один из трех этих господ – Трезини, но который – только Бог один знает. Зато мы знаем и любим его главное творение: могучий и прекрасный шпиль Петропавловского собора – лучшая память об итальянце из-под Лугано.

«Денежный двор» и тот лужок, где пасется «деревянная лошадь»

Первоначально предполагалось построить переводимый из Москвы Монетный двор («Денежный дом [или двор]») в Шлиссельбурге, для чего был составлен план здания[502]. Однако к 1724 г. намерения Петра изменились, и по его указу было предписано «в Трубецком болварке в казематах зделать Денежный двор, которой (больверк. – Е. А.) велено со всяким поспешанием опростать, что в нем есть в казармах и казематах»[503]. Впрочем, за 1728 г. есть сведения, что было решено ставить горны «к монетному делу» и в казармах Государева бастиона[504]. Так что история современного Монетного двора в крепости имеет глубокие корни.

Еще одна достопримечательность Петропавловской крепости находилась неподалеку от Гауптвахты (или Караульни). Это была площадка, на которой наказывали провинившихся солдат и горожан. Как сообщал А. Богданов, площадь называли «Плясовой». На ней стояла «деревянная лошадь с вострою спиною, на которую сажали за штраф салдат на несколько часов сидеть на ней, и притом еще столб вкопан был деревянной, а около ево поставлены были спицы вострые», точнее – врыты в землю. Наказанного прикрепляли цепью к столбу и ставили босыми ногами на спицы. Несколько минут он был вынужден быстро перебирать ногами, что и напоминало пляску[505]. Впечатление такая «пляска» оставляла тяжелое, поэтому покинем крепость через главные Петровские ворота и перейдем по Петровскому (Иоанновскому) мосту на Городовую (Петербургскую, Городскую) сторону (или остров).

Прогулка вторая: по Городовому острову

Главная площадь столицы

Ту часть нашего города, которая теперь называется Петроградской стороной, иностранцы, приехавшие уже после того, как центр города сложился на Адмиралтейской стороне, именовали «Старым Петербургом». В русских источниках петровского времени нашу Петроградскую сторону называли обычно Санкт-Петербургским, или Городовым островом. В 1720 г. Петр предписал Трезини строить навес над известным всем Домиком по такому адресу: «Около хором старых… на Городовом острове»[506]. Было и еще одно название Городового острова, которое бытовало у иностранцев и относилось, вероятно, к Дворянским и Посадским улицам, – «Русская слобода»[507]. Здесь, на Городовом острове, фактически сразу же после основания крепости на соседнем Заячьем острове, и стал строиться Петербург как населенный пункт,