Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

«Шишечка», «Потрошонок», «Петруша» называли его в письмах счастливые Петр и Екатерина. С ним были связаны все надежды супругов – недаром они говорили о нем как о «Санкт-Петербургском хозяине»: не было сомнений, что этому мальчику быть императором России.

И действительно, мальчик – здоровый и веселый – оправдывал эти надежды. Казалась, судьба на этот раз пощадила корень Петра. Но нет! В апреле 1719 г. грипп в течение нескольких дней убил малыша, которому не было и четырех лет. Року трудно было придумать более страшный удар для царя и его жены – старость стояла на пороге, а любимый наследник умер. Восемь лет спустя, уже после смерти самой Екатерины I, в ее вещах были найдены игрушки Петра Петровича: «Пряжечка серебряная, свистулька с колокольчиком, рыбка стеклянная, хлыстик черепаховый». Мужа, десяток своих детей пережила Екатерина, но безделушки сохранила только от «Шишечки» – так он был ей дорог.

Иначе сложилась судьба сына царевича Алексея. После похорон Петра Петровича 26 апреля 1719 г. был схвачен Степан Лопухин – дальний родственник царевича Алексея. Свидетели показали, что Лопухин на траурной службе в Троицкой церкви кощунственно засмеялся и проговорил: «Свеча моя не угасла, остался великий князь Петр Алексеевич!» Можно представить отчаяние царя Петра, читавшего допрос Лопухина: его свеча, его надежда действительно угасла, а свеча сына ненавистного царевича, свеча Лопухиных разгоралась…

А жизнь шла своим чередом. Петр Алексеевич, этот мальчик-сирота (мать его умерла при родах, отца казнили), обделенный вниманием, не согретый ничьей любовью, рос, как трава на обочине. Вопреки всему он жил, радуя врагов царя-реформатора. Все знали – будущее России будет наверняка в его, императора Петра II, руках. Так и случилось. Но это уже другая история.

Построенная поспешно, Троицкая церковь уже при жизни Петра I пришла в негодность, по именному указу от 5 января 1724 г. ее освидетельствовала комиссия, состоявшая из Доменико Трезини, Германа ван Болеса и плотника, «которой по контракту выехал из Швеции»[522]. Впоследствии церковь ремонтировали и перестраивали несколько раз. В 1927 г. эта святыня Петербурга была уничтожена большевиками.

Петр любил эту неказистую церковь и чаще всего молился именно в ней. Как описывает современник, царь «всякое воскресенье и праздники неотменно приезжает к церкви Троицкой на Петербургском острову против Сената и по входе в церковь никогда в паруке не входит, сняв, отдает денщику и становится на правый клирос и при нем его дворцовые певчие; и пение производит четвероголосное, партесу не жаловал, а во время обедни сам читал апостол, голос сиповатый, не тонок и не громогласен, лицом смугл, ростом не малый, сутоловат; когда от пристани идет до церкви, из народа виден по немалому росту, головою стряхивал»[523].

Другой современник, также бывавший в церкви во время службы, писал, что Петр «стал по обыкновению среди певчих, в хоре которых звучно и отчетливо пел, сам вышел с Библией в руках и, стоя в царских вратах, довольно громким голосом прочел перед всею паствой главу из послания Павла к Римлянам, после чего снова присоединился к певчим»[524].

Отступление. Чертовщина на колокольне

Декабрьской ночью 1722 г. солдат Данилов, часовой Троицкой церкви, был страшно напуган необыкновенными событиями, которые начали происходить за его спиной, в запертой на замок колокольне церкви. Он услышал за дверью на ярусах колокольни «великий стук с жестоким страхом, подобием беганья», тяжелые шаги по скрипучим ступеням лестницы, грохот бросаемых об пол предметов. Но присяга есть присяга, и, дрожа от страха, солдат стоял на своем посту, пока не пришел соборный псаломщик Дмитрий Матвеев благовестить к утренней службе. Открыв двери колокольни, псаломщик удивился – на ярусах царил полный беспорядок. Лестница-стремянка, по которой поднимаются к верхним колоколам, была разломана и сброшена вниз, канаты и веревки, прикрепленные к колоколам, неимоверно перепутаны и связаны… Свят-свят!!!

На следующую ночь в трапезной церкви, через которую и был проход на колокольню, уже собралась целая компания: несколько солдат, псаломщик и еще кто-то. И снова в полночь с колокольни послышался страшный шум. Все были убеждены, что на колокольне орудует нечистая сила, а по-нашему говоря, полтергейст. Утром псаломщик рассказал о необычайном происшествии священнику Герасиму и дьякону Федосееву, которые устроили между собой «ученый спор»: поп считал, что на колокольне возится кикимора, то есть домовой, а дьякон полагал, что там шалит сам черт. И во время этого спора дьякон произнес роковые слова, что, мол, все это не случайно и довольно скверно и что «Санкт-Петербургу пустеть быть!».

По доносу псаломщика дьякон Федосеев был арестован, дело получило огласку, им занялась Тайная канцелярия – ведь дело происходило в Троицкой, любимой государем, помазанником Божиим, церкви. И тут – такое! Следует заметить, что политический сыск во все времена был циничен и равнодушен к чудесам, знамениям, потусторонним силам. Всех, кто объявлял о них, тотчас тащили в пыточную камеру и задавали два прозаичных вопроса: «Для чего ты это говорил и кто тебя этому подучил?» Никакие доводы и ссылки на волшебные силы в сыске не принимали. Так и дьякон Федосеев был допрошен, что-то бормотал про шум на колокольне, испуганные свидетели подтверждали, но следователей интересовали только сказанные несчастным дьяконом слова, и больше ничего…

Словом, Федосеев был бит кнутом и сослан навечно в Сибирь, «чтоб, на то смотря, впредь другим таких непотребных слов говорить было неповадно». Но, как говорится, на каждый роток не накинешь платок (хотя, надо сказать, очень старались это сделать), и пошли упорные слухи о том, что Петербургу «быть пусту», что построенному на топком берегу, вопреки природе, желанию людей, городу придет конец, он погибнет, ибо с самого своего «незапного» начала обречен. Эти слухи жили в толще народа, переходили от одного поколения к другому. Нечистый шалил на Васильевском, покойники в чиновничьих мундирах приставали к прохожим, медный истукан скакал по улицам… Вся жизнь этого города, висевшего на самом краю России над бездной вод, подтверждала слова дьякона Федосеева, и не раз под напором волн Балтики, при нашествии страшных врагов многим его жителям казалось, что город вот-вот погибнет, что сбудется мрачное пророчество: «Петербургу быть пусту!»

«Австерия», сиречь кабак

Ближе к крепости, неподалеку от Петровского моста, стоял и знаменитый кабак – «Аустерия Четырех фрегатов» (другие названия: «Австерия, или казенный питейный дом», «Овстерия», «Кружало», «Торжественная австерия фрегатов»). Австерию, которая впервые указана на плане 1705 г., имел привычку после службы в Троицкой церкви посещать сам царь, чтобы промочить горло чаркой любимой им анисовой водки[525]. Здесь же проходили разные пиршества. Как писал в июле 1710 г. Юль, после молебна в Троицкой церкви, торжественного построения войск и салюта по поводу первого юбилея Полтавы Петр и «все прочие последовали за царем в кружало, где он в тот день задавал пир. Там по обыкновению шла веселая попойка»[526]. Подобные попойки, подчас в течение нескольких дней и по разным поводам, устраивались в австерии довольно часто. Лишь позже празднества окончательно переместились в Почтовый двор на Адмиралтейском острове. Во время тостов за царским столом обычно палили пушки крепости и стоявших на Неве кораблей. Грохот бывал такой, что из окон окружавших площадь домов вылетали стекла. Это не преувеличение: в 1722 г. в списке ремонтных работ, которые нужно было провести в здании мазанковых канцелярий, упомянут и такой ремонт: в окнах, «ис которых во время викторей и погодами стекла повыбивало», вставить 49 стекол[527].

Отступление. Будни петербургского «Катка»

Австерия была местом важным, знаковым в городе. Здесь постоянно собирались разные люди – кто