Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

занято под портовую таможню, в 1722 г. на Троицкой пристани возвели новое здание Кофейного дома с винным погребом[554]. Очевидно, именно к Троицкой пристани причалил в ноябре 1703 г. первый иностранный корабль, о чем сообщили «Ведомости»: «В ноябре месяце пришел к Санктпитербурху карабль галанской (это был корабль фрисландского шкипера Выбеса. – Е. А.) с товары, с питьями, и с солью, на котором был шипер (шкипер. – Е. А.) и неколико матросов, и тот карабль по велению господина губернатора принят по обыкновению и за приход подарено вышепомянутому шиперу за столом в доме его губернаторском пять сот золотых… и при том сказано ему в обнадеживание других, есть ли потом другой карабль туда придет, и тому, кто на том карабле, дано будет триста золотых…»[555]

Приход корабля Выбеса был настоящим чудом для основателей Петербурга потому, что шведы надежно блокировали вход в устье Невы с моря и поворачивали все корабли, шедшие, как обычно в прежние годы, за лесом к Ниеншанцу. 12 августа 1703 г. Меншиков писал на Олонецкую верфь Петру, что в Финский залив прибыло за брусом 12 голландских кораблей, а потом еще шесть подошли к устью реки Сестры. Приехавший в Петербург посуху шкипер одного из них сказал, что шведский адмирал Нуммерс их в Петербург не пропускает, но шкипер дал слово, что «ночью на одном корабле, на котором есть ренское (рейнское – любимое царем вино. – Е. А.), хотел пройтить [шведский] флот и притти к нам»[556]. По-видимому, тогда, в августе, голландцам все же не удалось прорваться к внезапно возникшему русскому городу, но, как только шведская эскадра ушла на зимовку в Выборг, судно Выбеса с заморскими «питьями» причалило к Троицкой пристани.

Еще долгое время плаванье в Петербург было опасным, и даже в 1716 г., уже после Гангутской победы, англичане и голландцы посылали с караванами своих торговых кораблей военный конвой – шведское каперство (разрешенное государством пиратство) расцвело в эти годы на Балтике, и его жертвами становились не столько русские суда, которых было еще мало на Балтике, сколько купеческие корабли нейтральных стран. Юст Юль, приплывший к Усть-Нарве с посольством на датском корабле, описывает, какие трудности он и его люди испытали при высадке на берег. Шведы так стерегли ингерманландский берег, что русские не могли свободно даже выплыть на лодке, чтобы половить рыбы. Лишь в самом конце Северной войны, когда преимущество России стало подавляющим, а русский десант жег пригороды Стокгольма, шведы предпочитали не высовываться из своей военно-морской базы в Карлскруне, иностранные корабли свободно входили в Неву и во множестве стали швартоваться у Троицкой пристани. Они приходили сюда регулярно. Это видно по тому, что шкиперы даже называли суда в честь нового города «Санкт-Питербург», а также «Петергов»[557]. Позже, во второй половине XVIII в., также поступали американские капитаны, которые десятки раз (!) пересекали Атлантику на своих судах и из Бостона, Рокпорта, Ньюпорта и других портов Новой Англии приходили в Петербург за русскими товарами. Говорят, что они привозили из России сотни тысяч гусиных перьев и Декларация независимости США подписана была русским гусиным пером.

В течение почти всей Северной войны, и особенно – в ее начале, русский военно-морской флот был не в состоянии противиться шведам: он был еще слишком слаб, чтобы выйти в открытое море. Первые боевые суда Балтийского флота стояли (и зимовали, вероятно вытащенные на берег) под защитой пушек крепости, возле Петровского моста и в протоке, отделявшей Заячий остров от Городового (на шведской карте 1704 г. справа от крепости написано: «Здесь находится неприятельский флот»). «Флот, – писал в 1711 г. Юль, – стоит между крепостью Петербургом и Кронверком»[558].

Это и была первая в Петербурге военная гавань. По-видимому, в самом кронверке кроме арсенала были и склады корабельных припасов, а также была маленькая верфь, на которой строили галеры, а с 1709 г. ремонтировали небольшие суда[559]. Здесь же, по мнению историка П. А. Кротова, был даже создан своеобразный военно-морской мемориал – под навесами хранились памятные для петровских моряков русские и шведские трофейные корабли[560].

«Красные хоромцы», или Домик Петра Великого

Первым жилым домом, возведенным в Петербурге, как всем известно, был знаменитый Домик Петра Великого, построенный из сосновых бревен 24–26 мая 1703 г. Нет книги о Петербурге, в которой об этом не было бы упомянуто. Рядом начали поспешно строить жилье для губернатора Меншикова и других сподвижников Петра I. Можно предположить, что многие дома в разобранном виде перевозились из Шлотбурга – как известно, крепость при осаде сохранилась. В сочинении «О зачатии и здании…» говорится, что 24 мая Меншиков предложил царю вместо того, чтобы валить сырой лес и рубить из него Домик, перевезти дом из Шлотбурга, так как там «от пожару многие домы в остатке, строены по архитектуре из лесу брусового». Петр якобы отверг предложение Меншикова построить дом из бруса, доставленного с развалин Шлотбурга. Возможно, для Петра – человека чуткого ко всякой символике – особо важна была знаковая сторона события: он хотел, чтобы первый дом был построен из деревьев, срубленных прямо на месте будущего города. Поэтому царь и отказался от предложения Меншикова. Вероятно, в своем новом доме, выкрашенном «под кирпич» (а крыша – гонт «под черепицу», с деревянной мортиркой и «горящими» бомбами на коньке), царь 30 мая отметил свой 31‑й день рождения.

Отступление. Великая сила любви

Царю было 30 лет, когда весной 1703 г. он впервые вступил на берега Невы. По тем временам он был не так уж молод, а главное – он успел очень многое повидать. За его спиной были война с турками, долгие скитания по Европе и России, плавание в штормовом море, пыточные подвалы Преображенского приказа, годы напряженного труда и почти беспрерывных кутежей. Словом, казалось, что его нельзя уже ничем удивить или поразить. Но, сойдя с лодки на топкий берег будущей Петроградской стороны в тот памятный майский день, он пришел в восхищение от увиденного и тотчас приказал рубить на берегу сосновый дом. Так, нежданно-негаданно для себя, окружающих и всей России, царь Петр вдруг обрел здесь милый уголок, родину, навсегда привязался к этому месту, заложил здесь город, столицу империи. Иным трудно понять, почему царь с такой необыкновенной нежностью относился к этому поначалу неказистому поселению на широкой пустынной реке, почему, вопреки реальности, он называл в своих письмах этот городок на французский манер «парадизом» и был готов уступить упрямому шведскому королю Карлу XII Новгород, Псков, чуть ли не пол-России за бесплодный клочок земли в устье Невы.

Конечно, все знают, что России тогда нужен был выход к морю, гавань на Балтике. Нужно было, наконец, восстановить справедливость и вернуть «старинную потерьку» – Ижорские земли, «наши отчины и дедины». Все так! Но здравый смысл все-таки должен был подсказать Петру, что цена этому клочку земли уж слишком велика. И потом: зачем же столицу – сердце страны – переносить на опасный пограничный рубеж, да еще на берег Невы – этого до поры до времени спящего водяного Везувия? Но что значит здравый смысл, когда поступки человеку диктует любовь!

Именно любовь сыграла огромную роль в рождении нашего города. Поразительно быстро Петр обосновался здесь и прикипел к своему «Петербургу-городку». И этому есть объяснение: раньше у него не было своего дома, той малой родины, без которой ветер жизни носит человека, как перекати-поле. За этой странной неприкаянностью повелителя-самодержца стояла печальная история его детства и юности. В десять лет царевич Петр, родившийся в московском Кремле, стал царем и сразу же увидел, как взбунтовавшиеся стрельцы, пьяные от вина и крови, растерзали на куски многих его близких, родных