Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

в 1736 г., встретился с Феофаном именно в Аптекарском огороде, и архиепископ поразил датчанина изысканным обхождением, необыкновенными и глубокими знаниями, блистательным умом. Все это правда. Другого такого образованного человека в России того времени не существовало. Но не только образованностью, знанием десятков языков, тонким и глубоким умом прославился у современников Феофан Прокопович.

Он родился в Киеве, происхождение его темное – скорее всего, Елисей (светское имя Феофана) был бастард, незаконнорожденный ребенок, плод греха. Он блестяще закончил Киево-Могилянскую академию, перешел в униатство, пешком прошел всю Европу, учился в Германии и Ватикане. Но окончить там курс он не смог: с грандиозным скандалом его выгнали из святого города, точнее – он бежал оттуда. Причина скандала нам неизвестна, но скажем сразу, что подобные скандалы сопровождали нашего героя всю жизнь. Может быть, причина их – в его особом темпераменте. Его первый биограф академик Байер писал, что Феофан был «зеленоглазым холериком сангвинического типа».

Вернувшись в Россию, наш холерик стал профессором Киево-Могилянской академии, и в 1709 г. произошел поворот в его жизни. На торжественной литургии в Киеве по случаю Полтавской победы в присутствии Петра, который возвращался с Полтавского поля своей славы, он произнес такую блистательную речь, что государь, ценивший таланты, тотчас заметил витию и приблизил к себе. Царя привлек в Феофане не только ум, талант и ораторские дарования или его яркие способности говорить грубую лесть, но и та услужливость интеллектуала, которая называется беспринципностью, бесстыдством. С тех пор Феофан служил Петру как один из главных церковных (и идеологических) деятелей. По его проекту и его руками была проведена синодальная реформа Русской православной церкви, окончательно превратившая ее в контору духовных дел, покорную служанку самовластия.

Феофан был блестящим проповедником, истинным артистом, он тонко чувствовал обстановку, он умел найти такие слова, что люди замирали от восторга, плакали от скорби, мысленно переносились за сотни лет и тысячи верст – и все это по мановению руки, по воле слова и интонации Феофана. Как был великолепен, возвышен пастырь перед сотнями прихожан, в сиянии праздничных риз, так ничтожен и мелок он был в обыденной жизни. «Карманный поп» был готов одобрить любое злодеяние, отпустить любой смертный грех государям и сильным мира сего. Стяжатель, честолюбец, он дрожал за насиженное возле трона место и был готов на все, чтобы удержаться там. Множество врагов окружало этого выскочку, этого нахала. Не раз битый по левой щеке, он никогда не подставлял правую и обычно наносил сокрушительный ответный удар. Для этого он всегда дружил с начальниками Тайной канцелярии и всю свою жизнь сотрудничал с политическим сыском.

Феофан не был скрягой, он любил красивые вещи и изящные постройки. Он умел наслаждаться природой и недаром гулял по Аптекарскому огороду – прекрасные запахи редких трав и кустов были приятны старцу. Он был истинным сыном своего гедонического века, и под его рясой билось горячее сердце великого грешника. Он страстно любил жизнь и считал «смерть злом всех зол злейшим», был убежден, что «блаженство человечества состоит в совершеннейшем изобилии всего того, что для жизни нужно и приятно». Но годы наслаждений, страха и подлостей, отчаянной борьбы за свое счастье подорвали здоровье Феофана, и датский путешественник увидел не 60-летнего мужчину, а уже немощного старца, который умер в том же 1736 г. Великий грешник был похоронен в одной из святынь православия – новгородской Софии.

Адрес Марса – Городовой остров, солдатские слободы

В западной части Городового острова жили солдаты. По традиции тех времен каждый полк имел свое поселение – слободу, в центре которой находились полковой двор, склады и разные службы. Неверно представлять себе поселения петровской армии в виде ряда казарм позднейших времен. Оно состояло из одной-двух улиц однотипных домов, в которых селились солдаты с семьями, часто – по две семьи в избе. На казарму больше походило жилище холостых солдат. Никакой общей кухни в мирное время не было – пропитание было у каждого свое. Общей была служба: парады, учения – экзерциции, стрельбы.

По-видимому, на месте этих слобод первоначально были полевые лагеря прибывших из-под Ниеншанца полков. Позже лагеря превратились в солдатские слободы, делившиеся на улицы и переулки. Их названия происходили от названия полков. Обычно поселение полка охватывало несколько улиц и переулков, поэтому в названии присутствовали уточнения: «Большая», «Малая», «1‑я…», «2‑я…». Так, было несколько Белозерских улиц, заселенных солдатами Белозерского полка. Этот и другие полки (Выборгский, Пермский) должны были защищать крепость от неприятеля, составляя ее гарнизон. Поблизости от них жили гарнизонные артиллеристы – пушкари (отсюда название современных Пушкарских улиц). Такие слободы при угрозе нападения неприятеля сами же обороняющиеся разносили в пух и прах, а при удачном направлении ветра – сжигали, и все это с целью не дать противнику закрепиться неподалеку от крепости. Поэтому никто не занимался планировкой солдатских слобод, их архитектурой, стояли они как попало, то есть криво.

Самая крупная из солдатских, слобода Белозерская смыкалась с Татарской слободой, которая, как принято считать, ближе других подходила к кронверку. В ней жили дислоцированные у крепости полки татар, калмыков. Запорожские казаки ставили свои таборы севернее, ближе к Карповке. На некоторых картах эти места обозначаются как «Казачий лагерь» или «Казачья слобода».

«Обжорка», или «Сытный рынок»

Возле Татарской слободы, на открытом пространстве гласиса, возникла «Обжорка», «Новый» или «Обжорный рынок» (позже – Сытный рынок). По свидетельству А. И. Богданова, рынок там появился не сразу.

Вначале он был на Троицкой площади, у самого Петровского моста. Затем его перенесли к зданию канцелярий и коллегий, то есть ближе к современной Петровской набережной. Но в 1711 г. рынок окончательно устроили на пустыре «против Кронверка». Богданов объясняет название «Обжорного» рынка тем, что сюда во времена строительства города «посоха» (присланные со всей страны крестьяне – сезонные рабочие) «всегда приходила есть в харчевни в вечеру, и поутру, и в полдни», и добавляет, что потом Обжорку из‑за неблагозвучия переименовали в «Сытный рынок»[581].

Обжорка была не привычным для нас продуктовым рынком, где покупают припасы для кухни, а местом торговли готовой едой в харчевнях, лавочках, с лотков и вразнос. По Владимиру Далю, «обжорка», «обжорный ряд» – место, где «для народа продается готовая пища». Такой торговлей пирогами с зайчатиной, требухой и прочим занимались лоточники, харчевники. А. И. Богданов, повествуя о харчевнях, пишет, что в них «варят щи с мясом… уху с рыбой… пироги пекут… блины… трешневики… колачи простые и здобные… хлебы ржаные и ситные… квасы… збитень вместо чаю. И тако сим весь подлой и работной народ довольствуется».

Вообще, такие места открытой торговли горячей и холодной дешевой едой особенно характерны для Востока – не случайно рядом с Обжоркой жили татары и башкиры. На Сытном был и «Хлебный ряд», в котором можно было купить калачи и хлеб в дополнение к миске с варевом[582]. Без горячительного и здесь обойтись было невозможно. Поэтому кроме харчевен на Обжорке было и питейное заведение «Австерия на Сытном рынке», или «Австерия, что против Кронверха»[583].

Обжорка была еще своеобразной петербургской Хитровкой, на которой можно было купить и продать краденое, а можно было и самому стать жертвой грабежа. Кроме того, на грязной площади Нового (Сытного, Обжорного) рынка, возле эшафота собирались толпы зевак, чтобы поглазеть на ужасную казнь какого-нибудь злодея. В те времена казни были одним из видов развлечений горожан[584].

Примерно там, где ныне стоит Мюзик-холл, было Лобное место, кровь на нем лилась рекой. Преступников обычно приводили сюда из крепости и поднимали на эшафот, построенный накануне. Но могли казнить и на земле, возле позорного столба. Это место казни называлось: «За кронверком», «На Санкт-Питер-Бурхском острову на лобном