Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого - Евгений Викторович Анисимов

Адмиралтейский остров как сердце Петербурга

Иностранец, побывавший в петровском Петербурге, передает общее впечатление от разбросанности города: «Он раскинулся так широко, что скорее может быть сравнен с местностью, на которой находится много поселков, чем с городом». Отсутствие сплошной застройки даже в слободах объяснялось тем, что люди стремились селиться на местах посуше, строения «обходили» заболоченные низины и «скапливались» на возвышенностях, сухих местах. Другой иностранец, приехавший чуть раньше, нашел вместо порядочного города «кучу сдвинутых друг к другу селений»[608].

Именно так было на Адмиралтейском острове, то есть в пространстве, ограниченном Невой, Мойкой и Фонтанкой. То, что это – остров, мы обычно говорим для топографической точности, а в сущности – из‑за снобизма, присущего уже основателю Петербурга: ведь формально все пространство нашего города в пределах Обводного канала – одни сплошные острова. А сколько таких «островов» в Москве из‑за поворотов Москвы-реки, Яузы и других рек – не счесть, но москвичи об этом, в отличие от обитателей Северной Венеции, помалкивают. По сути, Адмиралтейский остров («Ингерманландская сторона») – это материковая земля, которая простирается до берегов Тихого океана. Именно материковый характер Адмиралтейского острова предопределил его судьбу как будущего центра Петербурга. Это получалось естественно, само собой, без принуждения. Людей неудержимо тянула «Terre ferme» – твердая земля.

Начало застройки Адмиралтейского острова точно датировать невозможно. Вероятно, с основанием осенью 1704 г. Адмиралтейства здесь началось и возведение домов для его строителей и мастеровых. Принцип застройки здесь поначалу был такой же, как и на Городовом (Петербургском) острове, то есть, в сущности, никакой – слободской, нерегулярный.

Как и на Городовом острове, на левом берегу Невы вдоль Верхней (нынешней Дворцовой) набережной (другое название: «Набережная линия») фасадами к реке стояли дома знати. Первым в ряду этих зданий был дворец генерал-адмирала Ф. М. Апраксина, который поселился в 200 саженях от своего ведомства – Адмиралтейства. Дворец, называемый «Адмиральским домом», начали строить в июне 1705 г. Первоначально он был, по-видимому, деревянный или фахверковый (строили быстро, в конце июля сообщалось, что его достроили до половины), но потом, не ранее 1712 г., началась перестройка в камне. В 1716 г. Апраксин заказал новый проект дворца Леблону, и старое здание к 1723 г. по этому проекту было заново перестроено так, что упомянутый не раз выше Берхгольц отметил в своем дневнике: «дом великого адмирала лучший и самый роскошный во всем городе». Он стал основой для будущего Зимнего дворца императрицы Анны Иоанновны[609].

Портрет на фоне города. Федор Матвеевич Апраксин, или Флотоводец поневоле

С парадных портретов генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина на нас смотрит суровый седой воин в латах, с мерцающей на груди бриллиантовой звездой высшего российского ордена Андрея Первозванного. Во всей этой нарочитой воинственности видна усмешка судьбы: Апраксин действительно провоевал всю свою жизнь, но не стал ни воином, ни флотоводцем, он вообще не был ни воинственным, ни грозным. Он стал первым президентом Адмиралтейской коллегии, командовал флотом, Адмиралтейством, но вряд ли самостоятельно смог бы ввести в гавань хоть один корабль. Многие его морские и сухопутные победы принадлежали другим, часто за его спиной стоял сам царь Петр, который уходил в тень, оставляя славу победителя Апраксину. Так было и в 1713 г., когда Апраксин был объявлен главным героем взятия богатой шведской провинции Финляндии, которую царь, склонный к образности, в своем письме назвал «титькою», кормящей Швецию (забавно, что в советское время военные историки, цитируя письмо Петра, из ханжества «титьку» переделывали в «тетку»). Как писал военный историк А. З. Мышлаевский, при завоевании Финляндии проявилось самое главное различие между Петром и Апраксиным. Царь был военным гением, в любой ситуации действовал решительно и нестандартно, а Апраксин – посредственностью, которая всегда норовит тянуть время.

Но царю нужен был Апраксин как формальный командующий военно-морскими силами, точно так же как внешней политикой формально руководил канцлер Г. И. Головкин, а армией – Б. П. Шереметев. Апраксин был добр, мягок, безответен, послушен. Важно, что Федор Матвеевич олицетворял «русское начало» в петровском адмиралитете, состоявшем сплошь из англичан, датчан, голландцев и шведов. Так уж получилось в судьбе Апраксина, что на заре своей жизни он, как и многие другие юные дворяне знатного происхождения (он был братом царицы Марфы Матвеевны – супруги Федора Алексеевича), попал в потешные Петра и прошел обычный путь петровских сподвижников: походная жизнь, попойки, поручения, к которым не лежала душа истинно московского обитателя, но попробуй возрази царю!

Из переписки Апраксина с его ближайшим другом фельдмаршалом Шереметевым видно, что Федор Матвеевич никогда не горел служебным энтузиазмом плебея Меншикова, не жаждал знаний, как князь Д. Кантемир или Я. Брюс. Апраксин был недобровольным сподвижником царя-реформатора, он, вероятно, воспринимал Петра и его реформы как данное Богом испытание и беспрекословно подчинялся высшей земной и небесной воле. Воспитанный в старомосковских традициях, он остался на всю жизнь добросовестным «нижайшим рабом», как называл себя в письмах, хотя Петр требовал от Апраксина – члена интимной «компании» собутыльников – обращения к нему как к равному. Зато он, в отличие от скряги Головкина, был необычайно хлебосолен и радушен как хозяин, успешно спаивая своих гостей, перед которыми норовил встать на колени, лишь бы они выпили еще стаканчик.

Апраксин – адмирал поневоле – не был, как царь-романтик, влюблен в море и корабли. Но зато он был исполнителен и надежен. Я не сказал: верен – в верности «нижайшего раба» всегда есть сомнения. И Петр – человек проницательный – как-то сказал Федору Матвеевичу: «Хоть ты всегда одобрял мои предприятия, особенно по морской части, но я читаю в сердце твоем, что если я умру прежде тебя, ты будешь один из первых осуждать все, что я сделал». Как в воду смотрел первый император. После смерти Петра Апраксин вошел в состав Верховного тайного совета и вместе с другими петровскими сподвижниками отважно критиковал дела царя-реформатора. А как он был рад, когда внук Петра Великого Петр II переехал со двором в родную флотоводцу Москву! Апраксин был, как и прежде, на первых ролях в государстве, но, больной и усталый, не участвовал в политической борьбе тех лет. В 1728 г. так нелюбимая им стихия настигла горе-адмирала – он умер от водянки.

За дворцом Апраксина, при котором был прекрасный сад, небольшая оранжерея и галерея для сидения с гостями на свежем воздухе, далее по набережной стояли особняки других сподвижников Петра: адмиралтейского советника А. В. Кикина, графа Саввы Рагузинского, генерал-прокурора П. И. Ягужинского, генералов А. И. Румянцева, Г. П. Чернышева, вице-адмирала Корнелия Крюйса и др. Подобно Домику Петра на Городовой стороне, в ряду домов приближенных царя на набережной стоял и Зимний дворец Петра I. Деление царских дворцов в Петербурге на «Летние» и «Зимние» объясняется московской традицией, когда царская семья на лето выезжала из Кремлевского дворца на дачу в Преображенское, Коломенское, Измайлово и в другие места «прохлады». Следование этой традиции в Петербурге привело, в сущности, к курьезу: от зимнего дома до летней дачи вверх по Неве – меньше версты! Впрочем, здесь мы вновь возвращаемся к мысли о том, что масштабы восприятия городского пространства при Петре были иными, чем у нас. Если весь город Петр предполагал разместить на Васильевском острове, то Летний дворец мог казаться загородным, как ныне остается загородным стоящее в 15 минутах езды на автомобиле Царское Село.

«Мои хоромы, что в слободе»

О числе зданий, претендующих на право называться Зимним домом (дворцом), в литературе нет согласия, но исследования авторов книги «Эрмитаж. История строительства и архитектура зданий» многое проясняют. Первым Зимним домом царя был небольшой деревянный дом, построенный не ранее 1708 г. в голландском стиле самим Доменико Трезини. Он был, вероятно, таким же, как сохранившийся до наших дней