Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

офицер контрразведки». Написал я ему мол, на что можно ссылаться, говоря про Махортова. Он молчал полгода, потом отвечает, что это из беседы с каким-то краеведом, который Махортова видел уже в годы войны в зоне, где тот отбывал срок как контрреволюционер. Снова пишу: мол, как возникла версия контрразведки? Отвечает: ходили слухи среди таких же зэков, как сам Махортов. Вот вам и аргументы, и доказательства.

— Ну, поиск ведь предполагает и ошибки, не так ли? — сказал, чтобы хоть что-то сказать, Воронов.

— Да, конечно, но почему-то людям нравится абсолютизировать свое право на ошибку, отвергая такое право других, — с готовностью кивнул Скорняков и замолчал, будто предлагая вместе помолчать и подумать…

Потом заговорил, будто ни в чем не бывало:

— Впрочем, я ведь обещал вам пояснить, что там было с этим союзом ссыльных. Складывался он, видимо, довольно долго, несколько лет. Во всяком случае, в разных письмах указаны разные даты, но речь там идет о том, когда именно автор письма узнал об этом обществе. Кого-то туда приглашал человек, знакомый по прежним временам и делам, кого-то люди, с которыми познакомился только тут, в Сибири. А кто-то сам проявлял интерес, услышав от неких общих знакомых. В общем, по-разному попадали в это сообщество. Да и говорить о нем как о едином организме, пожалуй, нельзя до конца сороковых.

Скорняков сделал паузу, ожидая, видимо, реакции Воронова, но тот продолжал сидеть молча.

— Наши историки, я про официальных, ведут отсчет сибирского сепаратизма с середины девятнадцатого века и родителями его делают молодых людей, приехавших из Сибири-матушки в столичные университеты, и оборачивают этот самый сепаратизм в длинные беседы и рассуждения о самобытности этой земли!

— Михаил Иванович, — прервал Воронов плавное течение рассказа. — Уж извините, но я просто хочу напомнить, что мы стараемся найти хоть какие-то нити, ведущие к раскрытию преступления. Вы можете быть недовольны, что вопросы эти задаю я — человек посторонний, но я, кажется…

— Да, объяснили вы все, Алексей, объяснили, я помню, — как-то устало отреагировал Скорняков. — И если сперва у меня и были какие-то сомнения, то сейчас они исчезли. Вы спросите: почему? Я отвечу: потому что за это время ко мне никто, кроме вас, не обратился. Так что наберитесь терпения. Я ведь мог просто отделаться самым простым перечислением событий, но я этого стараюсь избегать. Я вам так подробно, возможно и занудливо, рассказываю, чтобы вы представили себе все это, так сказать, в объеме, во взаимосвязях. Почему именно вам? Не знаю. Возможно, потому что больше никто не задает никаких вопросов.

Он помолчал, а потом сказал:

— В общем, я продолжу, а вы уж сами смотрите. Я ведь уклонился от главной линии, от той, которая вам, собственно, и интересна. Речь о том, как и где пересекались наши интересы, потому что, если не в этом месте искать причины убийства, то получается, что я вам ничем не помогу и, следовательно, неинтересен. А мне будет очень жаль, если те, кто…

И он замолчал, отвернувшись к окну.

— Свела нас воедино именно эта история с обществом, созданным декабристами и поляками. В тех бумагах, которые мы собирали, пока еще не были знакомы, было много такого, что один не мог оценить, а для другого это было очень и очень важно! И вот, когда мы начали обмениваться своими, так сказать, запасниками, каждый начал находить, ну буквально жемчужины и изумруды для своей коллекции. Вижу, вы не вполне понимаете, так я поясню! Мне ведь, например, не было никакого дела до сведений о местах, где устраивали свои сборы эти самые «общественники», то есть члены новой организации. Ивану же, напротив, было все равно, кто и как говорил о каких-то письмах, в которых они обсуждали идеи своей будущей деятельности. Ну, а как только мы совместили свои, так сказать, эскизы, оказалось, что контуры-то стали отчетливо видны и стали общими! Проще говоря, — поднялся Скорняков из-за стола, — Иван был убежден, что Балясная и была тем самым центром, куда собирались на свои собрания эти господа. Ну, а я смог сделать предположение, что именно это сообщество и начало разрабатывать идеи сепаратизма, а потом и молодых людей отправило в столицы, чтобы придать своим идеям больше известности.

Воронов не удивился. Скорее разочаровался.

Рассказ Скорнякова был повествованием человека о чем-то важном для него, но совершенно обычным, рядовым для всех остальных.

Интерес Овсянникова? Ну, это тоже понятно: два пожилых человека случайно обнаружили совпадение своих интересов. Ну, и замечательно, тем более что для удовлетворения этих интересов ничего нового придумывать не нужно. Появляется, как сейчас говорят, площадка общения. И — замечательно!

Оставалась только одна трудность: как уйти без обид и выговоров? Уйти просто так, так начнет выспрашивать: нужно ли все то, что рассказал? А потом, чего доброго еще и в полицию отправится: мол, я ему рассказывал, а он вам передал ли?

Решать что-то прямо сейчас Воронов не хотел и потому сказал:

— Завтра похороны Ивана Герасимовича, так вы поедете?

Скорняков всплеснул руками:

— Ах, ну, что вы! Конечно, поеду! Как же иначе! Во сколько?

Вопрос застал Воронова врасплох. Он и представления не имел, как и что решили в Балясной.

— Ну, я полагаю, с утра.

— С утра? — задумался Скорняков. — Ехать тут часа три, пожалуй, а?

Он посмотрел на часы.

— Да и вам сейчас ехать совсем неудобно, автобусы ушли, а попутки… ненадежный транспорт в наших краях… Давайте отправимся пораньше с утра. Как раз часов в десять там будем. Надеюсь, раньше-то не начнут?

Воронов не хотел оставаться на ночь в гостях, но и разумных доводов не нашел. О том, что его ждет машина, решил не говорить, чтобы не порождать лишние вопросы.

— Ну, если я вас не отягощу…

— Да, о чем вы говорите, Алексей, — пожал плечами Скорняков. — Кстати, вот, полюбопытствуйте.

Он подошел к стеллажу, вытащил еще один том, раскрыл его.

— Иван считал, что это — герб общества, о котором я вам говорил.

Воронов скользнул взглядом по рисунку.

— Кто-то рисовал еще тогда?

— «Тогда» — это?..

Скорняков указал рукой куда-то назад.

— Нет, что вы! Это, кстати, рисовано рукой вашей милой Ирмы. С натуры.

— С натуры?

— Именно! А рисовала она прямо тут.

Скорняков раскрыл створки шкафа, стоящего в углу, и достал деревянный ларец явно старинной работы, с металлическим гербом на крышке.

Воронов смотрел на него неотрывно, оглядел со всех сторон.

Не удержался, полюбопытствовал:

— А внутри что?

— Вот во внутрь-то мы и не заглядывали, — развел руками Скорняков. — Каким мы его нашли, таким вы его и видите. Ломать