Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

конем и ломовиком. Бишаринский хеджин совершеннейший из всех известных мне верблюдов; он способен в течение одних суток ровной рысью пройти 5, без особого усилия 10 и с усилием даже до 20 немецких миль[68]; поэтому его употребляют исключительно для верховой езды и с ранней молодости приучают к бегу рысью. Рысь его настолько резва, что лучший конь с трудом за ним поспевает (рысью же). Египетский вьючный верблюд — громадное животное, с короткими и толстыми ногами, с приземистым и мощным телом, очень ленив, и разогнать его рысью очень трудно; бишарин, напротив того, высок на ногах, сухощав, тонкокостен и неутомим, для переезда через обширное пространство неоценим, притом же его походка нимало не утомляет ездока; египетский верблюд, пожалуй, непригоден для путешествия через пустыню, но зато выносит такие чудовищные тяжести, что египетское правительство издало закон, по которому никто не имеет права навьючить более семи арабских центнеров (около 570 венских фунтов) на одно животное. Тогдашний губернатор области Сиут, в Верхнем Египте, а впоследствии мой благоприятель Лятиф-паша, притянул одного феллаха к ответу довольно оригинальным образом. Дорога из города к реке пролегает через двор присутственного места, широкие ворота которого открыты для всякого челобитчика. Лятиф сидел на своем судейском месте. Как вдруг в зал суда входит без погонщика исполинский верблюд, отягченный громадным вьюком. «Что нужно животному? — вопрошает бей. — Смотрите, да он навьючен не по закону! Взвесьте его груз». Оказывается, верблюд нес десять центнеров, или 1000 арабских фунтов. Вслед за тем является владелец верблюда и с удивлением видит, что пристава развьючили его скотину. «Разве ты не знаешь, — загремел на него бей, — что ты можешь навьючить на своего верблюда только семьсот фунтов, а не тысячу? Если половину этой суммы влепить тебе ударами, то ты авось образумишься. Хватайте его, кавасы, и отсчитайте ему пятьсот ударов!» Повеление исполнено, феллах получает назначенное наказание. «Ступай, — говорит судья, — но помни, что если твой верблюд еще раз на тебя пожалуется, то тебе будет хуже!» — «Раббэна шалик, Эффендина!» («Бог да сохранит тебя, владыка!») — отвечает феллах и удаляется.

Обе породы имеют свои преимущества, но бишарин решительно выше вьючного. Каково было бы мученье, если бы приходилось ехать по целым дням на верблюде, который ходит только шагом! Это животное ступает не так, как млекопитающие, исключая жирафа, то есть не ставит единовременно правую переднюю и левую заднюю ногу, а двигается зараз всем боком, причем поднимает заднюю ногу примерно на четверть секунды прежде, чем переднюю; от этого происходит такое раскачивание спины, что ездок поневоле должен выделывать жесты, наподобие китайского болванчика. Скорость шага навьюченного верблюда равняется скорой ходьбе привычного пешехода; таким образом, пришлось бы 12 часов в сутки раскачиваться и кивать против своей воли. От всего этого избавляет вас хеджин. Добрый бишарин широко расставляет свои ноги и идет такой покойной рысью, что рекомендующий его араб считает себя вправе дать о нем следующий, несколько преувеличенный отзыв: «Тушруб финджан кха’вэ аалэ тахеру!» (На его спине можешь выпить чашку турецкого кофе!) — nota bene[69] — не пролив из нее ни капли, как подразумевается. Но добрый хеджин имеет еще много других хороших качеств: он не упрям, не кричит, когда на него влезаешь или слезаешь с него, и вовсе «не требует плети».

Нужно по нескольку месяцев иметь дело с верблюдами, чтобы оценить по достоинству все эти качества, потому что иначе невозможно себе представить, что такое верблюжье упрямство. Если он чего-нибудь не захочет делать, то какие адские усилия требуются для его укрощения! Он приходит в ярость, издает из глубины горла страшное рокотание, выпучивает из шеи пузырь, надутый воздухом, величиной с детскую голову, из которого сочится слюна, ревет, кусается, лягает и закусывает удила. Всадник изо всей силы натягивает поводья, заворачивает ему голову назад так, чтобы она стояла вертикально, старается голосом успокоить или же запугать верблюда — все напрасно, он еще бешенее несется дальше. Но вот удалось ухватиться за тонкий ремень, продетый в одну из его ноздрей: начинаешь тихонько тянуть его к себе — и зверь стал как вкопанный. Хочешь принудить его лечь на землю, он снова ревет; наконец лег, только подойдешь к нему, чтобы влезть на спину, яростный рев раздается еще пуще прежнего и перемежается с жалобным визгом, словно скотина жалуется на обиду, и потом опять переходит в необузданную ярость. Едва поставишь ногу в стремя, как животное, точно одержимое бесом, с невероятной быстротой вскакивает на ноги и скачет прочь. Нужно ехать рысью — он стоит, ни с места, или вертится кругом, или же бежит к изгороди из мимоз с намерением сбросить седока в чащу этих кустов, густо усаженных длинными колючками, острыми, как иглы; ударишь его плетью — опять начинается по порядку все то же, с теми же околичностями. Сущее мученье с такой тварью! Хеджин в сравнении с ней то же, что воспитанный человек в сравнении с самым грубейшим болваном.

Раз я разговорился о пороках верблюда, перечислю уж и остальные его дурные качества. Арабы обращаются с верблюдом со всевозможной заботливостью, однако я только раз имел случай подметить в одном из этих скотов некоторую привязанность к хозяину. Злонравные верблюды бьют и кусают своих хозяев, в чем я убедился на примере одного проводника, которому собственный верблюд искалечил левую руку зубами. При всем том верблюд труслив, он защищается копытами и зубами только против слабейших животных; вой гиены наводит на него величайший ужас; а если вблизи каравана зарычит лев, то верблюды рассыпаются во все стороны. Что касается умственных способностей, то верблюды в этом отношении стоят на низшей ступени: единственные признаки смышлености, которые я в них заметил, ограничиваются запоминанием местности, знанием путей, по которым они часто проходят; к этому можно еще присоединить чрезвычайно развитую любовь к детенышам; об этих забавных животных они пекутся с величайшей нежностью.

Но у верблюда есть и великие добродетели. Он очень вынослив, долго может выносить жажду и вследствие этих свойств справедливо считается полезнейшим из всех африканских домашних животных. Он питается обыкновенно жесткими репейниками, грубой иссохшей травой, а в деревнях соломой дурры; только за время усиленных переездов через пустыню ему дают зерен дурры. Он пожирает сочные листочки мимоз вместе с ветками, на которых сидят жесткие, острые колючки от 3 до 4 дюймов длиной, но они не причиняют никакой раны ни его толстокожему небу, ни бородавчатым губам. Нередко он с удовольствием съедает какую-нибудь старую корзину, сплетенную из листовых жилок