Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

Старожил, привыкший к местным обычаям и ездящий на хеджине описанным способом, наслаждается всеми удовольствиями езды на верблюдах, не испытывая ни одной из неприятностей, с нею сопряженных. Впрочем, к езде на этом быстроногом животном привыкаешь очень скоро, хотя на сердже сидишь точно на ступе, ужасно высоко над верблюдом, постоянно соблюдаешь равновесие, балансируешь и можешь крепко держаться не иначе, как скрестив ноги на затылке и шее животного.

Когда же караван двинется и, проходя лишь по три мили в пять часов, медленно продолжает свой однообразный путь, тогда, если не имеешь причин опасаться враждебной встречи с каким-нибудь бедуинским племенем, можно преспокойно отдохнуть на дороге или же проскакать на своем хеджине далеко вперед от вьючных верблюдов и там, раскинув легкую палатку, переждать в тени, пока минуют полуденные часы. Около полудня караван медленно пройдет мимо, дашь ему еще пройти вперед милю или больше и, отдохнув таким образом часа три-четыре, вскочишь опять в седло и непременно, даже на посредственном рысаке, нагонишь их у ночлега. Таким порядком без большого утомления переезжаешь большие пространства, между тем как если тащишься вместе с верблюдами, везущими поклажу, то приезжаешь на ночлег совсем разбитый.

Настало время полдневной молитвы, когда наши погонщики покончили свои приготовления и начали вьючить скот. Наши слуги оседлали верховых верблюдов и научили нас, как с ними обращаться и управлять ими. Затем сняли палатку, свернули ковры, подпорки и колья в один тюк — и все это в качестве последней поклажи вскинули на спину наименее навьюченного верблюда. Все готово к отъезду.

Пустыня и ее жизнь

Образ пустыни дает понятие о вечности; освобожденный дух никогда не пугается такого величия, он рвется к свету и стремится изведать глубину бесконечного.

Молчит пустыня, но — о тайна! — в этой полусонной тишине я, задумавшись, слышу из глубины души моей громкие отголоски, многогласный хор…

То неизъяснимые аккорды вечного безмолвия! Каждая песчинка говорит своими словами. В эфире носятся пестрые мелодии — я слышу, как они проходят в мою душу…

Фелисьен Давид. Пустыня

Замолкли жалобные стоны нагружаемых верблюдов, всадники благополучно уселись на седлах, караван стал по порядку, проводник поехал впереди. Мы направились к селению Амбуколь, лежащему уже наполовину в пустыне; там жил кашеф, так внезапно с нами подружившийся, и надлежало распроститься с ним приличным образом. Опять пришлось слезать с верблюдов, разместиться в диване (приемной) и выкурить там по трубке; затем кашеф проводил нас за дверь своего дома и пожелал счастливого пути.

В половине второго мы оставили за собой крайние домики Амбуколя и вступили в расстилавшуюся перед нами пустыню. Еще долго не пропадали у нас из виду два высоких памятника конической формы, осенявшие, как я слышал, могилы двух святых ашиах[71]. Мы углублялись в пустыню по направлению на юго-юго-восток. После заката солнца остановились на ночлег, разложили ковры на мягком песке и легли отдохнуть.

Ночь. Воздух пустыни, как и всегда, чист и прозрачен, над нами вечным светом сияют ясные звезды. Кроме шума, производимого нашим караваном, не слыхать ни одного звука: глубокая, торжественная тишина объемлет темную равнину. Маленький костер лишь на несколько шагов освещает землю; вокруг огня в различных положениях сидят и лежат нубийцы, варящие свое незатейливое кушанье: зерна дурры в воде. Вне лагеря широким полукружием расположились верблюды, они лежат со спутанными ногами и пережевывают жвачку; огонек от костра часто отражается в их блестящих глазах. Таков живописный вид ночующего каравана в пустыне. Кто бы мог описать бесконечную прелесть этой ночи, кто бы мог хотя вообразить ее, не испытав сам ее прелести! Как благодетельна прохлада ночи после трудов и зноя томительного дня!

Живете вы в плену темницы,

Поблекший городской народ,

Чужды красе, которой полны

Земля и вольный небосвод!

Дни ваши нудны и никчемны,

Заботы будничной полны;

А мы живем в пустынь просторе —

Здесь мы свободны и сильны.

Для нас из светлых бездн эфира

Нисходит яркий солнца луч;

Нас мчит, весь взмылен, конь ретивый,

Для нас гряда высоких туч.

Для нас пески пустынь — перина,

На ней мы дремлем без забот;

Для нас сверкает с небосвода

Созвездий ярких хоровод.

Да, тот, кто написал эти строки, наверное, сам побывал в пустыне, собственными глазами видел сверкающий свет эфира, любовался великолепием созвездий. Только тот, кто действительно спал на этих песках и испытал на себе это ощущение силы и свободы, мог так смело и радостно обратиться со словами упрека к людям, заключившим свое существование в глухих стенах.

Горожанин в самом деле не может иметь понятия о той красоте, в которой представляется ночью звездное небо глазам человека, отдыхающего в пустыне. Это такая прелесть, которой не может себе представить житель северной страны, привыкший между собою и светилами видеть вечные туманы, тогда как там только одно чистое пространство отделяет созерцающего от тех миров, которые в бесконечной чистоте и в вечном блистании светят ему ярким сиянием. Глядя на них, душа человека, рожденного из праха, стремится из своей земной оболочки, глаза вперяются неотразимо в сияющую высоту, и дух как бы вступает в эти желанные области. Чувство бесконечности божества проникает в душу, на крыльях благоговения возлетает она к тому, который создал и засветил все эти миры. Пустыня есть образ бесконечности Божией, храм, из которого нет исхода блуждающим стопам. Нигде так не располагаешься к благоговению; ночь в пустыне — без сомнения, самое приличное время для богослужения. Кто в пустыне не почувствует в своем сердце Божьего голоса, тот не знает Бога и стоит несравненно ниже араба, на которого мы, гордые христиане, смотрим с таким пренебрежением, тогда как он, после духоты знойного дня, после трудного пути, после своей тяжелой работы, преклоняет колени и с молитвой погружает свое пылающее лицо в песок пустыни. Он повергается во прах и с верой возглашает: «Аллах-ху-акбар!» Бог велик — выше всего земного, только свидетельствующего о его величии.

Но не одна красота и величие пустыни обращают душу человека к Творцу его; ее ужасы не меньше говорят о его величин и огненными чертами врезаются в память. Когда чувство