Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

Умирающему представляются самые восхитительные виды: сельские жилища, окруженные водой, пальмовые леса на берегу озера, реки, по которым идут расцвеченные флагами суда, ему чудится вода во всевозможных комбинациях. Воображение так услужливо тешит болящую душу милыми призраками! Если представим себе, что фата-моргана при таких именно обстоятельствах разостлала по равнине свое воздушное озеро, то досужая фантазия легко может добавить к тому, что действительно чудится, еще деревья, дома, людей — словом, все, чем вздумается потешить умирающего. Как удивительно верно представляется это состояние в стихотворении Фрейлиграта, из которого приводим выдержку:

Но в изумлении она лепечет: «Ты не спишь, супруг?

Ведь небосвод, что медным был, смотри — в сталь обратился вдруг!

Повсюду свет! Куда исчез песок пустыни золотой?

Сверкает, блестками горит, как у Алжирских скал прибой,

Блестит, бушует, как поток, что в камнях путь себе пробил,

Горит, как зеркало, скорей проснись, быть может, это Нил?

Но нет, мы шли на юг… тогда скорее это Сенегал?

Что, если это — океан, что катит там широкий вал?

Но все едино: там вода! Смотри, я сбросила наряд,

Встань, господин, бежим скорей смыть с наших тел пустыни ад.

Купанье сил придаст нам, даст нам сил глоток живой воды,

В высоком замке, на горе, забудем странствий мы труды!

Любимый, высох мой язык! Проснись, уж близится закат!»

— «Нет… то мираж! — ответил он, на небо бросив мрачный взгляд, —

То наважденье джиннов злых… их дел пустыня ведь полна».

Мираж пропал. На труп его с рыданьем бросилась жена.

Тело остается на месте и высыхает как мумия. Пройдет тут новый караван, засыплет песком почерневший труп, легкий, как перо; но ветер непременно опять раскроет его. На всяком значительном тракте в пустыне путник всегда может встретить такие «песчаные мумии» верблюдов и людей; обыкновенно из песка торчит лишь какой-нибудь отдельный член, при виде его араб произносит краткую молитву — этим и ограничиваются похороны в пустыне.

Я как очевидец по собственному опыту могу описать впечатление этих воздушных призраков. Воздушные явления отражения я видал сотни раз в Хартуме, например, ежедневно, но настоящие признаки фата-морганы испытал только один раз. Мы шли с караваном, уже более суток вовсе не имели воды и восемнадцать часов ничего не ели. Жажда и голод томили нас ужасно. Мы направились к Нилу. «Смотри! — говорю я проводнику. — Вот он наконец виднеется. Я вижу большое селение, много пальм, спеши, спеши привести нас туда: там найдем воду, скорее, скорее!» — «О господин, река еще далеко — ты видишь дьявольское море!» — ответил мне араб. Явление повторялось несчетное число раз, и все было лишь обманом ослабевших чувств. Наконец всем нам стали чудиться разнообразнейшие виды: все такие же плоды фантазии, но они как нельзя больше соответствовали желаниям и потребностям наших пустых желудков и пересохших языков.

Когда томишься жаждой в этих палящих зноем широтах, то все представления сосредоточиваются на понятии о воде; больше ни о чем не грезишь. Надо побывать в пустыне и испытать все муки жажды, чтобы понять, с какой стремительностью бросается к реке даже самый свежий и здоровый караван; надо самому пострадать от такой жажды, чтобы уверовать в призраки фата-морганы. Когда среди жаркой пустыни истощается живительная влага, тогда воображение рисует в отуманенном мозгу самые прелестные призраки; если же человек совершенно здоров и обеспечен против всех лишений, тогда всякие воздушные явления исчезают и видишь только то, что есть на самом деле.

Фата-моргана представляется в виде пространного наводнения, из среды которого действительные предметы, как живые, так и неодушевленные, появляются плавающими на воде. Они тоже словно отражаются в ней и представляются в опрокинутом виде, как настоящее отражение. Живые и движущиеся существа, представляясь носящимися на поверхности влаги, кажутся громадными и лишь по мере приближения к ним принимают свои настоящие формы. Самая отражающая поверхность представляется от шести до восьми футов глубиной, а цветом похожа на мутную, не освещенную солнцем воду. Призрак начинается обыкновенно около девяти часов утра, в полдень всего явственнее, а к трем часам пополудни пропадает; в эту пору он в разных местах разрывается, подобно туману, становится бледнее и наконец вовсе исчезает. Таково явление фата-морганы, как оно представляется человеку с неповрежденными нервами при здоровом состоянии крепкого организма.

Восход и закат солнца, блистание звезд по ночам, воздушные течения, бури, самум и фата-моргана — все это лишь отдельные моменты жизни пустыни. Смерть приносит с собой только холод и вечный мрак; но там, где столько света и тепла, царствует жизнь. Жизнь, пожалуй, только предполагаемая, воображаемая, но все-таки жизнь.

Однако в пустыне встречаются признаки жизни и в обычном, обыденном значении этого слова. Она создала в среде своей особое, самобытное царство. Горы, море и пустыня — равно величавые, равно великие области: каждая из них содержит целый отдельный мир, им свойственный и независимый от всего остального. И в снегах высочайшего ледника, и в спокойной глубине неизмеримого океана, и в песках пустыни гнездится своя жизнь. Там и сям, между мельчайшими песчинками то прозябает мелкое растение, то ползет насекомое, то зашипит змея, то запоет птица, то пробежит млекопитающее.

Как ни мало жизни в пустыне, но зато какая оригинальность в типе каждого ее произведения, какая особенность форм и окраски! Начиная от желтокожего, смуглого бедуина и кончая последним червячком, едва заметным в песке, она всех окрасила одним цветом, одела в одинаковое платье, и его иначе нельзя назвать, как цветом пустыни. Им окрашены все без исключения животные, ей свойственные: это тот бледно-желтый, бланжевый[72] или, наконец, соловый цвет, которым отличается и газель, и жаворонок пустыни. У птиц он подвергается многим уклонениям и имеет оттенки, но таково уже вообще свойство этого класса животных; уклонения усиливаются по мере приближения к травянистым степям или перехода к ним, но и тут пустынный характер еще очень резок и бросается в глаза.

Скитальческий и непостоянный образ жизни — удел всех обитателей пустыни. Родина их так бедна пищей, что без труда и поисков нельзя прокормиться. Но природа одарила их необходимыми в таких обстоятельствах настойчивостью и ловкостью, которыми они отличаются от многих других животных. Даже те, которые первоначально не водились в пустыне, но уже несколько поколений прожили там, получают те же свойства. Таков благородный арабский конь. И все жители пустыни проникнуты одинаковым духом — все одушевлены любовью к независимости и к своей