Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

и есть ужасный самум пустыни; в переводе самум означает «ядом пышущий». Справедливо внушает он арабу такой ужас, справедливо дано ему и такое страшное название: для путешественника нет ничего ужаснее.

Пустыня еще в других отношениях сходна с морем. Как там, вихрь стаскивает тучи с неба и соединяет их с водяными столбами, вызываемыми им, и потом, к ужасу кораблей, гонит их по поверхности моря, так и здесь путник видит, что пески вздымаются и образуют крепкие, мощные столбы — смерчи, которые то медленно, то с зловещей быстротой движутся по пустыне. Странник останавливается в оцепенении, ужас парализует его члены, отчаяние сковывает ему язык, а между тем все-таки дивится чудному зрелищу и желал бы выразить его словами. Каждую секунду столбы меняют свое положение, свой вид и образ. Они стремятся вперед с такой быстротой, что безрассудно было бы пытаться ускакать от них даже на самом быстроногом коне; солнце пронизывает их пламенным блеском, а бурный ветер, крутящийся вокруг и внутри них, разбивает их на куски, потом опять соединяет, рассеивает и скрепляет то и дело. И тогда, если столб, внезапно упав на землю, образует холм и таким образом перестает угрожать путнику немедленной гибелью, то это еще не конец, и нечего предаваться легкомысленной надежде, потому что обыкновенно вслед за песчаными смерчами идет самум.

Уже за несколько дней сын пустыни чует и предсказывает этот страшный ветер, которому он приписывает смертельное действие. Впрочем, и чужестранец, достаточно поживший в стране, научается заранее предугадывать это явление. Температура воздуха становится в высшей степени тягостной: он душен и томителен, как перед сильной грозой, что ясно указывает на электрическое свойство ветра. Горизонт подернут легким красноватым или голубым туманом — это песок, крутящийся в атмосфере; но нет еще ни единого дуновения ветра. Животные, однако же, явно чуют его приближение: они становятся беспокойны и пугливы, не хотят идти обычным порядком, сбиваются в сторону, вон из строя, и разными другими знаками несомненно выражают свое предчувствие. При этом они в короткое время утомляются гораздо больше, нежели в предшествовавшие дни сплошной ходьбы, иногда падают вместе со своей ношей и с величайшим трудом подымаются опять на ноги или же вовсе не встают.

В ночь, предшествующую урагану, духота необыкновенно быстро усиливается. Пот проступает по всему телу; нужны упорнейшие усилия духа и воли, чтобы поддержать тело в надлежащем напряжении. Караван с тревожной поспешностью идет вперед, покуда может, пока еще люди и скот не пали под бременем чрезмерного утомления, пока хоть одна звездочка мерцает в небесах, указывая вожаку направление пути. Но вот погасла последняя звезда, густой, сухой, непроницаемый туман покрывает равнину.

Проходит ночь, на востоке встает солнце — странник не видит его. Туман становится еще гуще, еще непроницаемее, темно-красный воздух постепенно принимает сероватый, мрачный оттенок:

Свинцовым стал воздух и тяжким: таков

И лик человека пред смертью.

Наступает почти сумрак. Едва можно различать предметы на ста футах расстояния. В действительности должен быть полдень. Тогда с юга или юго-запада подымается тихий, горячий ветер; время от времени налетают сильные, отдельные порывы. Наконец завыла буря, поднялся ураган, песок крутится вверх, густые тучи застилают воздух. Если всадник вздумает скакать против ветра, его унесет вон из седла, а верблюда никакими силами не заставишь идти далее. Караван принужден остановиться. Верблюды ложатся на землю, вытягивают шеи, фыркают и стонут; слышны беспокойные, неправильные вздохи перепуганных животных. Арабы поспешно пристраивают все мехи с водой с той стороны лежащего верблюда, которая его же телом защищена от ветра, это для того, чтобы уберечь их поверхность от иссушающего влияния сухого ветра; сами арабы как можно плотнее закутываются в свои плащи и также ищут приюта за ящиками и тюками.

Мертвая тишина царствует в караване. В воздухе ревет ураган; слышатся треск и дребезжание — то трещат доски ящиков. Пыль проникает во все отверстия, даже насквозь пробивает плащи и, оседая на тело человека, жестоко мучит его.

Вскоре чувствуется сильнейшая головная боль, дыхание трудно, вся грудь подымается; пот выступает градом, но не смачивает тонкой одежды: палящая атмосфера жадно впитывает в себя всякую влагу. Там, где водяные мехи приходят в соприкосновение с ветром, они тотчас коробятся, растрескиваются, и вода испаряется. Горе бедному путнику, если самум надолго разгулялся в пустыне! Гибель его неизбежна.

Главы преклоните, почуяв самума дыханье!

Бич бога несет наказанье.

Помилуй нас, Господи сил, —

Меч смерти занес Азраил!

Померк небосвод, побеждает геенна —

Спаси нас, во прахе лежащих смиренно…

Продолжительный самум больше истомляет людей и животных, нежели все остальные тяготы пустыни. Путешественник испытывает при этом совсем новые, неизвестные ему страдания: через короткое время у него трескаются губы, потому что всякая влажность испаряется в горячем воздухе, и из ранок идет кровь; сухой язык жаждет воды, дыхание становится зловонным, все члены отекают. К безмерной жажде вскоре присоединяются нестерпимый зуд и жар во всем теле, кожа трескается, и во все трещинки набивается тонкая пыль. Страдальцы испускают громкие стоны; иногда жалобы доходят до настоящего бешенства, а иногда становятся все тише, слабее и наконец вовсе затихают. В первом случае несчастный сходит с ума, в последнем кровь, лихорадочно бьющая в жилах, так отяготила голову, что страдалец впал в бесчувственное состояние. Минует буря, но многие из людей уже не встанут: жизнь их пресеклась от мозгового удара. Некоторые верблюды также при последнем издыхании.

Да и выжившему немногим легче! Жажда уморит и его, но только еще медленнее, мучительнее. Верховой верблюд пал, мехи почти вовсе сухи. Он пытается идти пешком, но раскаленный песок вскоре обжигает ему ноги и покрывает их ранами. Каждый из спутников слишком занят самим собою, чтобы оказать больному заботливую помощь; все правила и порядки нарушаются, погонщики стараются завладеть верблюдами, которые покрепче, чтобы на них спастись бегством; если это им удается — тогда пропал весь караван, следовательно, нужно противодействовать им. Вьюки сбрасываются, навьюченными остаются только те верблюды, которые несут мехи с водой; в случае благоприятного исхода каждый путник берет себе по какому-нибудь верблюду, и все спешат к ближайшему потоку или колодезю — конечно, не все доходят живыми. Если один какой-нибудь верблюд отстал, изнемог, пал — седок его, наверное, останется тут же. Напрасно рвет он свою бороду в клочки, проклинает свою участь, для него нет спасения: вода его выпита, и ему предстоит умереть от истощения.

Тут-то и расстилается перед ним «море дьявола».