Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Он не решился напрямую спросить о причине доверия дядюшке: знал, что после той мартовской ночи именно Джеймс Уилли написал в заключении о смерти Павла Петровича «умер от апоплексического удара», — но надеялся, что император поймет невысказанное вслух. Ведь и сам Уилли объявился, как черт из табакерки: был полковым врачом, удалил какой-то прыщик царскому брадобрею графу Кутайсову и через эту ничтожную услугу взлетел аж в лейб-медики царской семьи. Сперанский был более чем уверен, что этот пронырливый шотландец активно участвовал в том страшном заговоре, что именно через него от английского посла тянулись нитки к марионеткам-гвардейцам. А теперь вот прожект мнимой смерти государя — и опять британцы, целых два! Может, и весь нелепый прожект — их рук дело?

– За Виллие поручился Джеймс, — сухо ответил император. Очень сухо! Значит, понял и, тем не менее, остался при своем. Значит, ему, Сперанскому, нечего соваться, куда не следует. И, как бы подтверждая эту нехитрую догадку, Александр Павлович столь же сухо продолжил: — Ваша задача, Сперанский, в кратчайшие сроки представить мне кандидатуры надежнейших людей, без которых не обойтись и которые никогда, ни при каких обстоятельствах не проговорятся о доверенном секрете. Я уверен, что круг моих приближенных вы знаете лучше, чем я. По крайней мере в этом отношении.

– Ваше Величество, задачу я понял, — осторожно подбирая слова, склонил голову Сперанский. — Но позвольте узнать, как вы себе представляете общую картину. Почему надо ехать в Таганрог, если умереть можно и здесь? В Петербурге даже удобней.

– Во-первых, в столице невозможно учесть все щели, через которые секрет может просочиться наружу. Круг посвященных должен быть крайне узок. Во-вторых, и это главное, в Таганроге живет человек, абсолютно похожий на меня. Двойник! Он давно у меня на примете…

Император замолчал, снова устремив свой взгляд поверх головы Сперанского, будто увидев там, вдали, образ этого человека. Михаил Михайлович воспользовался паузой:

– Государь, его, наверное, видели сотни людей и не могли не заметить этого сходства?

– Нет, не видели и не могли. Он — в психиатрической лечебнице. Это в деревне, рядом с Таганрогом.

– Хорошо… Но как же он… умрет? — с трудом выговорил Сперанский. Мысль о том, что человека убьют ради сохранения монаршего секрета, привела его в ужас.

Император, казалось, видел конфидента насквозь и мгновенно уловил его состояние.

– Убийства не будет, — печально улыбнулся он. — Мой двойник при смерти. Мне об этом сообщили три часа назад, и я уже отдал распоряжение об отъезде в Таганрог. Выезжаем завтра утром, в семь часов. Сегодня вечером я должен знать, кто будет посвящен в тайну. Так что поторопитесь, мой друг.

– Что же будет с реформами? — невольно вырвалось у Сперанского.

– Преемнику — а им станет Николай, поскольку Константин предпочел трону любимую женщину, — так вот, преемнику я оставляю подробное письмо. Ради блага России, ради блага народа он обязан все выполнить, иначе империя многое потеряет. Надеюсь на его благоразумие. Кроме того, он — военный инженер, следовательно, человек практический.

– А что — заговор? Как ваш преемник поступит с заговорщиками?

Император усмехнулся:

– Николай — человек решительный и в любом случае с ними разберется. А я прошу его назначить вас председателем Верховного суда над заговорщиками. Уверен, вы каждому воздадите по заслугам, не более того. Постарайтесь обойтись без казней, виновных отправьте лучше в Русскую Америку — там остро не хватает образованных людей.

– А не сбегут в те же Соединенные Штаты?

– Истинные патриоты не сбегут, а болтунам и всяческим ловчилам — скатертью дорога!

…Сперанского в Таганроге не было, тело императора привезли в закрытом гробу, а в Петербурге Уилли никому не позволил его открыть, объясняя опасностью заразиться брюшным тифом. Михаил Михайлович подозревал, что дело тут нечисто, однако предпочел остаться в неведении. Он не стал даже выяснять у кого-либо из тех, чьи имена назвал государю, как все прошло, а они сами не выразили желания что-то ему сообщить. Сверхнадежными оказались. Однако от народа ничего не скроешь, и вскоре поползли слухи об уходе императора в отшельники. Если его и убили, подумал Сперанский, то лучшего прикрытия и не придумаешь.

Главных заговорщиков арестовали 13 декабря, и полки не вышли на Сенатскую площадь. Молодой император Николай Павлович прочитал прощальное письмо венценосного брата и назначил Сперанского председателем чрезвычайного суда, в ведение которого передали все дела по заговору. По распоряжению государя был образован также Следственный комитет во главе с прославленным генералом Отечественной войны Александром Христофоровичем Бенкендорфом. К этому времени генерал оставил военную карьеру и вступил на административную стезю, обратившись к царю с предложением создать в России жандармерию по типу французской и тайную полицию — следить за порядком в империи. Наблюдая во время Западного похода за жизнью в Европе, он пришел к убеждению, что все успехи европейцев зиждятся на их законопослушности и стремлении к повседневному порядку. Возможно, давали о себе знать немецкие корни, но Александр Христофорович всей душой не принимал русскую расхлябанность, которую он презрительно называл Promiskuität, подчеркнуто заменяя «к» на «х», и ненавидел склонность к бунтарству. Поэтому, возглавив следствие, он рьяно принялся вылавливать заговорщиков, невзирая на то, что многие из них оказались его бывшими боевыми товарищами. Правда, его коробила та готовность к предательству, которую выказывали почти все подследственные, сдавая, что называется «с потрохами», всех и вся, называя новые и новые имена, так что круг арестованных постоянно расширялся. В то же время он с большим уважением относился к тем немногим, кто держался с достоинством и, если говорил, то лишь о себе, не связывая свое имя с именами другими.

Генерал ежевечерне лично докладывал императору подробности допросов. На правах царского друга он позволял себе небольшую вольность: ироническая улыбка то и дело проскальзывала по его тонким губам при чтении записей пафосных речей, коими подследственные пытались оправдать свои замыслы. Только замыслы, потому как на деяния, по мнению Александра Христофоровича, они вряд ли были способны. Все-таки одна диспозиция — «Сабли ввысь и марш-марш на врага!» в окружении таких же отчаянных храбрецов и совсем-совсем другая — ворваться с той же саблей наголо в Зимний дворец и рубить защитников империи, своих соотечественников. Страшно! А более того страшно — остаться один на один с вкрадчивым голосом: «Так как же вы, милейший, собирались поступить с императорской семьей? По-якобински? Всех под корень? И с кем вместе замышляли сие преступление?» Поневоле все выложишь.

Начальник Следственного комитета передержал ироническую усмешку на своем лице