Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Ты полагаешь, это смешно?! — свистящим шепотом спросил он, схватив верноподданного друга за эполет и притянув его лицо к своему. — Моих крошек собирались убить — это смешно?!!

Младшим детям двадцатидевятилетнего монарха исполнилось — Олечке три года, а Сашеньке всего пять месяцев, да и старшим — цесаревичу Александру семь лет, Марии — восемь, воистину все еще беззащитные крохотули. Вдруг осознав, что должен чувствовать любящий отец, Александр Христофорович облился холодным потом.

– Простите, государь! — хрипло сказал он. — Не подумал, виноват! Простите, ради бога!

– Тебя прощу, а их — нет! — Император оттолкнул Бенкендорфа, отошел к окну, в котором ничего не было видно из-за густо падающего снега. Минуту смотрел на растущий на глазах белый валик за стеклом, передернул плечами, будто внезапно озябнув, и медленно произнес: — Снег забвения. В пустыне — пески, а у нас — снега… Забыли господа офицеры про честь, совесть, присягу… Как такое простить?!

Бенкендорф открыл было рот, но Николай Павлович, не оборачиваясь, махнул рукой:

– Да знаю, знаю, что ты скажешь. Мол, не успели они ничего совершить из задуманного, за что же судить… Но ведь главное — не успели! А если бы успели?! А?! Венценосный брат мой просил никого не казнить, но как без казней показать всем опасность крамолы?!

– Ваше Величество, казни, конечно, ужаснут общество и заставят задуматься потенциальных революционеров, однако сегодня в России каждый образованный человек на счету, потому ум и знания преступников надо использовать во благо Отечества по максимуму. Они хотели изменений — пускай потрудятся на эти изменения. Мне сказывал Михаил Михайлович Сперанский, что ваш покойный брат имел намерение отправлять заговорщиков не только в Сибирь, но и далее — в Русскую Америку и Гавайи…

– Да, — кивнул император, — мне это известно из письма Александра. Он просил на те области обратить особое внимание, полагая, что именно оттуда пойдут полезные преобразования. Там нет помещиков и крепостной зависимости, все слои населения уравнены в правах с русскими, там неплохо платят за наемный труд…

– Вот, государь, вот! — воскликнул ободрившийся Бенкендорф. — Это и нужно привносить в Россию! Это выбьет козыри из рук любых заговорщиков.

– Ага! — совсем по-мужицки сказал император. — И даст козыри российским помещикам. Они безо всяких заговоров от нас мокрого места не оставят! — Он махнул рукой. — Да и крестьяне не очень-то рвутся из крепостного хомута. В голодные годы у них одна надежда — на своего барина. А отменим крепостное право, и останутся они с голодом один на один. Еще и бунтовать начнут.

– В Сибири, а теперь и в Русской Америке, отродясь крепости не было, и ничего, живут, даже зажиточные имеются. А чтобы крестьяне не бунтовали, и помещики остались довольны, крепостной хомут надо снимать постепенно. Сперанский вашему брату подсказывал и вам, государь, подскажет, как это делать.

В дверь постучали, вошел секретарь, поклонился.

– Ваше Величество, господин Сперанский просит принять его.

– Легок на помине, — усмехнулся император. — Зови.

Сперанский явился, и уже одно то, как он появился, способно было поразить кого угодно: он вполз в кабинет — именно вполз! — как-то по-крабьи, боком, и тут же, на пороге, упал на колени. Обращенное к государю лицо потрясало своей потерянностью и жалкостью: залитые слезами морщинистые щеки обвисли, а седые негустые бакенбарды клочковато топорщились.

Николай Павлович и Бенкендорф в немом изумлении воззрились на вельможу, в то время как секретарь безуспешно пытался поднять его с колен. Сперанский сопротивлялся, воздевал руки к небу, издавая какие-то нечленораздельные звуки.

– Да встаньте же, наконец! — воскликнул император, и этот гневный окрик возымел немедленный успех: Сперанский довольно бодро вскочил и уронил голову в поклоне. — И вытрите слезы, — добавил Николай Павлович, брезгливо морщась: будучи военным, он не терпел подобные проявления чувств, считая их недостойной мужчины слабостью.

Сперанский утерся большим батистовым платком, извлеченным из кармана сюртука, и тяжело, со всхлипом, вздохнул.

– Что такое случилось, сударь, — сухо спросил император, — что вы позволили себе подобное… — не найдя сразу нужное слово, он покрутил рукой, изобразив какую-то конфигурацию, и облегченно закончил: — …подобную демонстрацию?

– Я не смог сдержать свое огорчение, государь, — понуро сказал Сперанский, — от тех сведений, которые должен сообщить вам как председатель суда.

– И что же это за сведения, из-за которых мы с Александром Христофоровичем едва не сочли вас безумным? — иронически усмехнулся император.

– Трагические, Ваше Величество. По совокупности преступлений я буду вынужден приговорить нескольких заговорщиков к высшей мере наказания.

– Вот как?! — Император переглянулся с главой Следственного комитета. Бенкендорф изобразил на лице непонимание. — И кто же первый в вашем списке?

– Вы не поверите, государь, но это блестящий офицер, герой Отечественной войны…

– Все они — герои, — заставив Сперанского запнуться, проворчал Николай Павлович, но тут же махнул рукой: продолжайте.

– …однако именно он умышлял истребление императорской фамилии, исчислил всех ее обреченных членов и возбуждал к тому других. Он учредил и диктаторски управлял Южным тайным обществом, имевшим целью бунт и введение республиканского правления. Именно он составлял планы, уставы, конституцию… — Сперанский передохнул и снова вытер лоб платком.

– Могу добавить, — вмешался Бенкендорф. — Из допросов подследственных интересно, что все отмечают его холодный логический ум, непреодолимую волю и надменность в суждениях. Он не смущался демонстрировать свое право управлять другими людьми, свое превосходство в дарованиях и, вообще, свою исключительность. Бонапарт, да и только!

– Вот как! Русский Бонапарт! — покачал головой император.

– Он немец, Ваше Величество, — снова взял слово Сперанский. — Сын моего предшественника в Сибири, полковник Пестель Павел Иванович.

– Немец, русский — какая разница, если он — государственный преступник, — поморщился император. И начал закипать: — Каков мерзавец! Чудовище! Монстр! Замыслил всех истребить! Безжалостно убить невинных стариков, женщин, детишек малых!

– Не один он, Ваше Величество, — скорбно сказал Сперанский. — Выявлены еще четыре человека, достойные высшей меры наказания, те, кто поддерживал страшный замысел. Остальные противились и, смею надеяться, не позволили бы ему осуществиться.

– Так отчего же вы рыдали, мой друг? — саркастически поинтересовался Николай Павлович. — Мой благословенный брат при вашем усердном участии уже многое выполнил из программы заговорщиков. Все бы закончилось к вящему удовольствию.

– Не уверен, — пробормотал Бенкендорф.

Император услышал.

– Что ты сказал, Александр Христофорович? — повернулся он к наперснику.

– Заговорщикам нельзя потакать, государь. Чем больше им потакаешь, тем большего им хочется. Из этого зерна вызревают революции.

Император взглядом одобрил суждение и снова обратился к Сперанскому:

– Вы не ответили на мой вопрос, сударь: отчего рыдали?

– От невозможности оправдать их по закону, государь, — склонил голову председатель суда. — Но они еще могут принести неоценимую помощь