Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Это — как? — то ли в наигранном, то ли в естественном недоумении Николай Павлович вновь повернулся к Бенкендорфу. — Мне, царю, превысить закон? Помилуй Бог! Что подумают подданные! Вы, Сперанский, наш первый законник, к чему вы меня призываете?!

– Я призываю вас, государь, к милосердию, а оно иногда вступает с законом в противоречие. Законы составляются людьми, милосердие же дается от Бога. Проявляя милосердие, человек следует не букве закона, а Божьему промыслу.

– Ишь ты, как повернул! — Император испытующе посмотрел в лицо Сперанского — тот не опустил голову, не отвел глаза. — Каков молодец! — вдруг сказал молодой самодержец. Он произнес это слово вкусно, с особым нажимом, потом повторил: — Нет, правда, каков молодец, а?! — и внезапно рассмеялся. Открыто, по-доброму.

Такой смех после недавнего гнева и даже ярости по поводу замышленных убийств был подобен солнечному лучу на сером декабрьском небосклоне — он принес облегчение и надежду на лучшее. И эта надежда не замедлила оправдаться.

– Значит, милосердие от Бога? — Николай Павлович прошелся по кабинету. Вопрос задал, явно не ожидая ответа от присутствующих, — казалось, он прислушивался к кому-то внутри себя и, похоже, нашел ответ. — Что ж, так тому и быть! — Император поднял голову, и глаза его сверкнули. — Ради блага России я переступлю через себя. Всех, кто должен быть осужден, независимо от разряда, отправим в автономные провинции — в Сибирь, на Аляску, в Калифорнию. Не на каторгу в рудники, а служить прогрессорами — отдавать свои силы и знания на пользу этих автономий и всей России.

Император подбоченился и по-мальчишески молодцевато глянул на верноподданных: как, мол, я, не ударил в грязь лицом?

Бенкендорф позволил себе несколько раз неслышно хлопнуть в ладоши, вызвав одобрительную улыбку самодержца, Сперанский же заглянул ему в лицо — вроде бы подобострастно и в то же время требовательно:

– Ваше Величество, позвольте спросить? Когда прикажете представить на обсуждение проекты конституции и указа об отмене крепостного права?

Улыбка медленно сползла из-под закрученных усов императора, глаза погасли.

– Ты, Сперанский, займись пока собранием российских законов в единый Свод. Чтобы у конституции — как я понимаю, наиглавнейшего закона государства — был прочный фундамент.

Глава 25

1826 год

На причал Охотска для посадки на пароход они вышли строем — пять бывших смертников впереди, остальные сто двадцать человек — колонной, по четыре в ряд. Без чинов и регалий, в собственной цивильной одежде, поскольку мундиров и всего прочего, связанного с военной службой, их лишило решение Верховного суда. Навсегда или до какого-то времени, неважно — это уже не угнетало, как в первые дни после ареста и начала допросов. В колонне были и совсем молодые, как двадцатидвухлетние Петр Беляев и Николай Панов, и пожилые, как сорокатрехлетний Михаил Лунин или сорокасемилетний Василий Тизенгаузен. Возглавлял колонну тридцатидвухлетний Павел Пестель. Он как был руководителем заговорщиков, так им и остался. Авторитета ему добавил и ореол мученика-смертника, и Пестель воспринял это как должное, хотя остальные его товарищи по приговору — Михаил Бестужев-Рюмин, Сергей Муравьев-Апостол, Кондратий Рылеев и Петр Каховский — таким же авторитетом не пользовались. И как-то само собой получилось, что глава Северного общества бывший князь Сергей Трубецкой добровольно уступил Пестелю первенство, предпочтя остаться в рядах товарищей.

Собравшееся на берегу немногочисленное население Охотска молча взирало на их проход — последний по собственно российской земле. Дальше были море, океан и неведомая колония — Русская Америка.

Четыре с половиной месяца двигался караван от Петербурга до Охотска. Сначала на сорока, по зимнему пути, кибитках, потом на трех десятках повозок, затем на пяти больших лодках-паузках по Лене до Якутска, а далее к морю — верхом на лошадях и оленях по так называемому Охотскому тракту — через горы и болота, порой прорубаясь сквозь непроходимую тайгу. И все это время Павел Иванович Пестель нет-нет да возвращался к мысли: а стоило ли затевать все эти тайные общества ради свержения власти, если сама власть в лице императоров за последний десяток лет сделала для блага России больше, чем за все предыдущие столетия? Взять хотя бы дороги. В свое время, вступив в должность сибирского генерал-губернатора, отец, Иван Борисович Пестель, проехался по подопечной территории. Не по всей, конечно, — вся была слишком велика — так, по южному краешку, от Тюмени до Иркутска. Старший сын Павел, юноша двенадцати лет, отпущенный из Дрезденского университета на летние вакации, сопровождал его в поездке. И отцу, и сыну хватило двух месяцев путешествия по ужасающей грязи (лето выдалось дождливое), чтобы навсегда возненавидеть эти рытвины и ухабы, по чьей-то злой иронии называвшиеся дорогами. А вот теперь, всего через двадцать лет, тот же тракт от Томска до Иркутска — полторы тысячи верст! — потряс Павла Ивановича своим европейским благоустройством: широкий, ровный, без крутых подъемов и спусков, отсыпанный речной галькой и щебенкой и плотно укатанный, он совершенно законно носил свое новое звание — шоссе.

В одном месте, где-то после Тулуна, майский ливень размыл полотно, и группа рабочих занималась ремонтом: трое совковыми лопатами подсыпали в промоину глину, четверо двумя трамбовками — это толстые сутунки с приколоченными сверху длинными ручками, — дружно ухая, уплотняли ее; на обочине лежали кучи щебня, приготовленные для отсыпки. Руководил работами молодой парень в поддевке и картузе.

Пестель попросил своего возницу задержаться на минуту возле мастера. Поинтересовался:

– Где научились так дороги строить, любезный?

– Дак ить в Америке, сударь, — ответствовал мастер, приподняв картуз, а когда вопрошавший удовлетворенно кивнул, добавил: — В Русской Америке, в Калифорнии. Там таких дорог нонче много.

И так пристально, глаза в глаза, посмотрел, что Павел Иванович отчего-то смутился и даже покраснел. Понял, что покраснел, и смутился еще больше.

– Поехали, — кивнул вознице и до самого ночлега не проронил ни слова. Думал: не зря говорят, что в России две беды — дороги и дураки. Одна беда уже изживается, а вот как будет с дуростью… Мы ведь, по сути, тоже дураки и совсем неважно, что намерения у нас были самые благие. Издревле известно, куда они ведут, эти благие намерения.

Ну ладно, с дорогами и дураками более или менее ясно, но разве можно было предположить, что после кропотливого расследования и бескомпромиссного суда заговорщики будут собраны в Петропавловской крепости на площади перед собором и перед ними выступит начальник Следственного комитета Бенкендорф, который объявит царское прощение всем, в том числе и готовившим убийство императорской фамилии?

– По закону, господа, вы все — государственные