Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

за нами приехал уже привычный Грибанов. Привез письмо мужа. Павел сообщал, что его, после боев в Прибалтике, решено перевести в Москву, для работы в академии. Он писал, что был категорически против, пытался отказаться, но его вынудили согласиться. Грибанов ничего не говорил, и я только потом узнала, что муж был очень серьезно ранен, и вопрос стоял об увольнении в запас по здоровью. Но ему, используя все свои связи, удалось добиться не увольнения, а перевода в «учителишки», как он сам стал себя называть.

Я себя в то время чувствовала тоже плохо, серьезно болела, поэтому пришлось с возвращением немного повременить. Потому что в первую же ночь после приезда Грибанова меня отвезли в больницу.

Но в середине мая мы уже сели в поезд и поехали в Москву. Когда мы приехали домой, я написала Суховым. Поблагодарила за все, приглашала бывать у нас без церемоний. Ответ получила, но позже и очень сухой. Потом еще получила только поздравление с новым, 1946 годом и всё! И больше — ни буквы, будто меня и не было никогда. Согласитесь, что такое резкое изменение неприятно!

А в декабре восемьдесят четвертого года позвонила Агния: умер Жорж. Я так огорчилась, что чуть не потеряла сознания, а потом слегла. И пока я еще лежала, позвонил Глеб, тот самый мальчик из Крыма, и сообщил, что умерла Агния. Она смогла прожить без Жоржа всего неделю. Мне снова стало плохо, дочери успокаивали, но как уж тут успокоишься, когда близкие уходят в могилу! Понятно ведь, что и моя лесенка туда уже готова.

Екатерина Сапожникова замолчала и закурила новую сигарету.

21

Курила она сосредоточенно, будто обдумывая что-то. Потом решительно затушила сигарету, посмотрела прямо в глаза Гридину, будто с вызовом, и продолжила:

— В общем, все это предыстория. Сама история началась недели через три после смерти Агнии.

Мне приснился Жорж. Причем приснился именно в том самом подвале. И я, уж простите, старуха, во сне почувствовала себя молодой женщиной, ощущающей всю привлекательность своего тела! И пережила все, что с этим связано… Ну, вы понимаете… Утром я и проснулась с этим ощущением. Даже посмеялась немного. Днем было какое-то смутное ощущение недосказанности, но я не обратила на него внимания.

Через несколько дней снова тот же сон. Вернее, не тот же, а новый. Но все, что было в этом сне, как бы дополняло и уточняло сон прежний. И снова я чувствовала себя молодой. Вам если смешно, вы смейтесь, я не обижусь.

Короче говоря, сны эти стали приходить с какой-то даже периодичностью. Раз в пять-шесть дней. И становились все продолжительнее. И как-то раз днем я этот сон вспомнила. И знаете, что самое странное? Мы не только занимались любовью, но и беседовали. У нас в реальности так все и было: мы ночи проводили в любви и разговорах. И разговоры были не какие-нибудь слащаво-мечтательные, а беседы о мире, о справедливости. — Сапожникова улыбнулась несколько смущенно. — И вот во время такой беседы я поднимаюсь с нашего ложа и иду вдоль старинного стола. Точно такого, какой там и стоял. Гляжу на этот стол, проходя мимо него, и вижу что-то вроде герба, который, как виделось во сне, украшал некоторые предметы, находящиеся в подвале. Постепенно этот герб стал являться мне все отчетливее и подробнее. Я стала замечать какие-то детали, которые я не заметила тогда, понимаете? Даже если мы с Жоржем спускались в этот подвал, я была слишком возбуждена, чтобы думать о деталях интерьера, и не могла бы это запомнить.

Потом произошло вот что. Как-то я была у своей приятельницы. Она — жена Василия Петровича Горицына, очень известного коллекционера, тончайшего знатока антиквариата. Ему за одну-единственную экспертизу платят очень большие деньги. Так вот, мы пили кофе, а на столике лежит какой-то красивенький альбом. Спросила разрешения посмотреть и вдруг вижу медальон того же вида, что и герб, снившийся мне!

Вот я и говорю Василию, что видела этот герб много раз, причем на разных предметах. Сказала, а он в смех: если бы, говорит, ты такое видела, тебе можно было бы в клуб антикваров вступать без рекомендаций!

Я, конечно, заинтересовалась, но он куда-то спешил. Сказал только, что этот герб очень похож на многие другие, но отличается интересной деталью. Что это за деталь, он сам толком не знал, потому что герб считался утраченным и забытым полностью. Пообещал рассказать, если что-то узнает. На этом тогда и закончили.

Правда, Вася оказался человеком слова. Позвонил, наверное, через полгода. Сообщил, что очень долго искал ответ на мои вопросы и узнал, к сожалению, совсем немного. Медальон этот на аукцион известной фирмы предложил ее, фирмы, старый и проверенный клиент из Германии. Имя его они не назвали, но сказали, что верят ему абсолютно. Сам он им якобы сказал, что медальон нашел в магазинчике старьевщика в каком-то городке то ли в Польше, то ли в Прибалтике. Купил, дескать, как безделушку, а приехал домой, посмотрел по разным каталогам и справочникам и ахнул!

Аукционисты тоже ахнули и медальон взяли. И хотя до самого последнего дня держали информацию в секрете, кто-то, видимо, узнал, потому что борьба за медальон разгорелась нешуточная, и от той цены, которую называли поначалу, окончательная цена отличалась на полмиллиона долларов. А это, по словам Васи, бывает нечасто. Причем бывает тогда, когда сразу несколько человек хотят приобрести какую-то вещь во что бы то ни стало.

Вася, конечно, хотел как-то поговорить с тем самым «клиентом из Германии», но выяснилось, что он скоропостижно умер через неделю после аукциона.

Мне эта история, честно говоря, уже тогда не понравилась, снова стало как-то не по себе. Я даже неделю пролежала дома, принимая разные лекарства. А потом снова приснился сон, но в этот раз я увидела герб со всех сторон! Понимаете? Я его видела, как показывают на разных там… голографиях, во всех проекциях. И я увидела ту самую деталь, о которой говорил Вася Горицын. Часть верхнего слоя была декоративной! Ее можно было приподнять, не повреждая сам герб, ну или медальон, называйте, как хотите! И когда эту часть слоя снимали, то видно было, что из бедра рыцаря торчит обломок копья!

Я напросилась в гости к Васе, ну, конечно, к своей подруге, его жене. Спросила его, возможно ли такое. Сначала он рассмеялся, сказал, что профанизм безграничен. Я, конечно, обиделась. Но минут через двадцать он выходит из своего кабинета и говорит: знаешь, Като, может быть, ты не так уж