Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

Я долго не мог забыть то утро. Солнце ещё не показалось над горизонтом, но над океаном уже разливался его сияющий свет. Дул ровный тёплый ветер, за кормой ласково плескались волны. Нас выстроили на палубе. С рея свисала крепкая петля. Бена привели на палубу в кандалах. Его лицо было белым, как морская пена. Когда ему зачитывали обвинение и приговор, он упал в обморок. Судовой врач привёл его в чувство, и Бен встал на ноги – только для того, чтобы на него надели петлю. Трое дюжих матросов взялись за конец верёвки и ждали команды, чтобы дёрнуть разом.

– Братцы, я не виноват, – сказал Бен. – Простите, если кого обидел…

Он хотел перекреститься. Кандалы на его запястьях резко звякнули. Бен посмотрел на свои цепи так, словно видел их впервые, и понуро опустил руки.

Франческо глотал слёзы, а у меня внутри всё натянулось, как шкоты при свежем ветре. Барабанщики начали отбивать дробь. Когда раздалась команда, Бена вздёрнули резко, чтобы он умер сразу, но его тело ещё долго содрогалось в петле, звеня кандалами. Я всё ждал, когда этот звон прекратится… Офицеры стояли на мостике с каменными лицами. Лейтенант Джеймс сжал тонкие губы и казался бледнее, чем обычно, Эдвардс глядел на всех свысока, а Туман был доволен, даже едва заметно улыбался. Чтоб ему черти в аду так улыбнулись.

Вечером в кубрике только и было разговоров, что про Бена. Его отец давно умер, а на берегу, в деревушке неподалёку от Портсмута, осталась мать, у которой он был единственным сыном. Бена завербовали насильно, как и нас, и он страшно переживал, что мать даже не знает, где он, что с ним. Теперь уж и не узнает…

Я вспомнил наш Виареджо. Вот так поплаваешь по миру и поймёшь, что нет на свете места лучше родного дома. Людей добрее, чем в Виареджо, я пока нигде не встречал. Так хотелось бы вернуться туда… А ещё лучше – вернуть время назад, чтобы ничего этого с нами не было. Только боюсь, что сейчас нам с Франческо уже нет обратной дороги. Даже если мы вернёмся домой, прежними никогда не станем. Мы видели слишком много такого, что не забывается…

С прошлой осени у нас в команде умерло двадцать четыре человека. Кто-то надорвался на учениях, ворочая тяжеленные пушки, кто-то погиб во время бурь, кого-то сгубили болезни от дрянной еды, плохой воды и вечного недосыпания, кого-то доконали флотские законы… А теперь, в океанском переходе, недели не проходило без похорон. Неудивительно, что на английских военных кораблях вечно не хватает людей и их приходится хватать на улицах…

Бен ничего не сказал на суде про истинную причину ссоры с Туманом – должно быть, постыдился. Или понимал, что его всё равно казнят, ведь поднимать руку на офицера запрещено в любом случае, и хотел, чтобы Туман сам раскаялся… Мы так и не узнали, раскаялся Туман или нет: однажды ночью он исчез с «Бирмингема». И никто ничего не видел. Ну, может, и видел – самую малость… Как бы там ни было, в самый тёмный час ночи Туман зачем-то вышел на палубу и встретил там человек десять, которые увели его в укромный уголок, без лишнего шума сделали из его красивого лица мясной фарш – и выбросили его за борт. На следующий день я поглядел на Руджеро и понял, что он был одним из тех десяти человек.

К нашему удивлению, начальство занималось расследованием смерти Тумана без особого усердия. Даже Эдвардс не слишком мучил всех допросами и подозрениями. В итоге было объявлено, что Туман сорвался за борт по неосторожности. Бык, который в ту ночь стоял на вахте, сказал, что ничего подозрительного не слышал и не видел, и Колумб, который его сменил, тоже заверил, что на корабле всё было в полном порядке, все стояли по местам, и ничего необычного он не заметил.

Справедливости ради я должен вам сказать, что случай с Туманом выходил из ряда вон. Обычно офицерам даже за откровенно подлые поступки по отношению к матросам ничего не было. Матросы умирали по их вине, а они знай себе продвигались по службе и получали награды. Позже мне пришлось повидать ещё много такого, о чём даже не хочется вспоминать. Да и на «Бирмингеме» расправа с Туманом могла отправить в могилу многих, если бы кто-нибудь поднял тревогу или донёс капитану.

Можете себе представить, как мы ждали встречи с Порт-Ройалом. Мы мечтали о нём, как о рае. Он даже снился мне: форт Чарльз, форт Джеймс, улицы, дома в густой зелени, высокая колокольня церкви Святого Павла, которую видно издалека, ещё с моря… Снилось, что я снова вдыхаю этот незабываемый воздух с густым ароматом апельсинов. Для нас это воздух свободы – что может быть лучше! А ещё мне снилось, что я снова обнимаю мою Кармелу. С тех пор как мы с ней расстались, не проходило дня, чтобы я не думал о ней.

Мы с Франческо молили Бога о том, чтобы благополучно доплыть и сойти на берег. А если нас опять не пустят погулять по городу, решили бежать с корабля вплавь, пропади он пропадом. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я честно прослужу в английском флоте ещё несколько лет, я бы не поверил – а если бы поверил, тут же махнул с горя за борт… Но обо всём по порядку.

Мы подошли к Порт-Ройалу рано утром, в день святого Бенедикта. Солнце только что взошло, и я нетерпеливо ждал, когда в голубой дали покажутся мощные стены фортов и высокая колокольня церкви Святого Павла. Мы подходили к Порт-Ройалу всё ближе, но я их почему-то не видел.

– God Almighty![48] – наконец выдохнул кто-то. Я оцепенел от ужаса.

Колокольни там не было. И фортов не было. Вообще не было города. Только плескались волны, и вдали едва виднелись какие-то развалины. Всё изменилось до неузнаваемости.

– Что случилось, Серджо? – ахнул Франческо. – Может, мы ошиблись, и это не тот остров?

– Может быть, – выговорил я, не отрывая глаз от Порт-Ройала.

Офицеры и капитан были поражены не меньше нас. Но штурман не ошибся – остров был тот самый, вернее, то, что от него осталось. Я подумал про Кармелу, и моё нутро как будто сжал огромный холодный кулак. Даже дыхание перехватило. В голове стучало только, что с Кармелой, где Кармела…

Мы стали на якорь в Кингстоне – если вы