Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

И теперь на горизонте в жарком мареве едва виднелся высокий силуэт «Победителя». Его паруса были подняты в надежде поймать слабый, горячий ветер. Так матросы ловят губами каждую каплю пресной воды из своей жалкой ежедневной порции в этом пекле. Вот ведь незадача: моряки всю жизнь проводят на воде – и больше всех страдают от жажды…

К закату ветер усилился, в небе на норд-весте даже появилось подобие облаков. Мы преследовали француза всю ночь, не теряли из виду его огни, а на следующий день на пылающем горизонте показалась зелёная полоска суши.

– Это Суринам, – произнёс Ричард, щурясь на него из-под руки, тёмной от смолы, и многозначительно поглядел на нас с Франческо. – То ещё местечко. Тут жёлтая лихорадка, крокодилы и вот такие пауки. – Ричард показал свою широкую ладонь, растопырив пальцы. – Мохнатые, как черти.

– Господи помилуй! – ахнул Франческо.

– Мы как-то остановились здесь, чтобы взять пресную воду, и один такой свалился на меня, когда я сел отдохнуть у дерева. Эти пауки ловят и едят птиц, жаб и даже змей. Ещё тут живут огромные синие рогатые жуки.

– И рогатые лягушки, – прибавил ещё один матрос, Боб.

– А рогатые мужья? – к нам подошёл Эдвард Меткий Стрелок, коренастый, с короткими ногами. Уж не знаю, за что его так прозвали – то ли за меткость в бою, то ли за то, что не пропускал в портах ни одной юбки.

Все заржали.

– Это уж как ты постараешься!

– Местные дамы тебе вряд ли понравятся, – заметил Ричард. – Уж очень они чёрные.

Переждав смех, Ричард продолжил:

– А в здешние леса лучше вовсе не соваться – пропадёшь… В болотах живут пятнистые жабы, а змей тут – как в Англии кроликов.

– Ещё тут водятся колючие рыбы, – подхватил Боб, глядя на изумлённого Франческо. – С виду такая рыба как сом, но с шипами по всему телу, ни дать ни взять терновник с плавниками! А по листьям в суринамских лесах ползают гусеницы с длинной шерстью, как у собак!

– И лают, – закончил Руджеро.

– Зря смеёшься, Руджеро, – не спустил Ричард. – Тут есть даже живые цветы, они ловят бабочек и мух на лету и жрут только так! Сам видел, клянусь акульей печёнкой!

Мне тоже хочется вас чем-нибудь удивить, но врать не стану: не видал я в тех краях ни бродячих пальм, ни лиан-душителей, ни обезьян, покрытых чешуёй, ни зубастых бабочек. Зато встретил кое-что поинтереснее, то, чего никогда не забуду. Но об этом – в свой черёд.

…С утра в доме всё вверх дном. Бывают такие дни – всё из рук валится, посуда бьётся. Один старик в порту говорил, что это к перемене ветра. Он был прав, только я не поверил – небо чистое, как душа младенца, и жара такая, что даже шевелиться лень. Посидишь на солнце – изжаришься, как яйцо на сковороде. Я лежу во дворе, на крыше сарая. Наш дворик зарос виноградом, в его тени хорошо, прохладно, к тому же с этой крыши видно кусок улицы и море. Улица от солнца совсем белая, тени густые, а море синее-синее.

– Лючия, Виола, перестаньте баловаться! Святая Моника, да что ж это такое!

Из дома раздаётся звон посуды, шлепок и следом – плач Лючии. Это моя младшая сестра. Всего нас шестеро – я, братья Антонио и Пабло, сёстры Лючия, Анна и Виола.

– Серджо! – Мать появилась в дверях, вытирая руки о передник. – Вот бездельник, иди работай! Совсем разленился без отца!..

Я открыл глаза. Лёг отдохнуть на палубе после вахты и сам не заметил, как заснул. Опять мне приснился дом… Несмотря на ранний час, зной стоял нестерпимый. Ветер почти стих. Только бы его хватило дотянуть до земли… Всё это время «Победитель», которого мы преследовали, уверенно двигался на зюйд, а завидев побережье Суринама, с чего-то свернул на вест и медленно пошёл вдоль берега, словно разыскивал или высматривал что-то. Мы держались поодаль в океане и не спускали с него глаз.

Ночью умер наш боцман – вчерашнюю ампутацию ноги он выдержал геройски, но до утра не дожил, видно, потерял слишком много крови. Да и раны в такую жару плохо заживали, гноились… Новым боцманом стал Джейкоб, любимый помощник Боу. Кроме боцмана, утра не дождались ещё семь раненых. Их похоронили в море. Возле места, куда сбросили их тела, сразу собрались акулы. Волн почти не было, и прозрачная изумрудно-зелёная вода сверкала под солнцем так, что слепила глаза.

Прошёл ещё один день в адском пекле. К вечеру мы ползали по кораблю, как сонные мухи. Несколько матросов заболели от жары и теперь лежали в забытьи под тентом. Во время уборки Стэнли взял ведро, чтобы зачерпнуть воды за бортом, и вдруг упал на палубу прямо перед нами. Франческо окатил беднягу. Тот пришёл в себя, кое-как поднялся на ноги, прошёл несколько шагов, но опять упал на колени, и его начало травить. Мы быстренько подтащили его к борту, а потом довели до тента и положили рядом с другими. Не ровён час, помрёт. Наша команда редела с каждым днём.

Самое обидное – мы потеряли «Победитель» из виду. Нагнали бы его в два счёта, но ветер стал стихать, и установился полный штиль. Весь следующий день мы торчали на месте посреди океана и дохли от жары. Бедняге Стэнли и другим, кто накануне слёг от зноя, пришлось совсем худо. Двое умерли. И раненым в лазарете было не лучше. Джек, которому отняли руку, почти всё время бредил, а когда приходил в себя, просил разыскать его родных в Англии, подать им весточку. Матросы постарше в тот день перепробовали все способы вызвать ветер: свистели особым образом, царапали мачту, обливали паруса водой, спускали за борт швабру и болтали ей туда-сюда – ничего не помогало. Океан стоял гладкий, как зеркало, а солнце палило так, что было больно выходить из-под тента: раскалённая палуба жгла босые ноги не хуже сковородки.

– Надо высечь юнгу, это самое верное средство, я точно знаю! От его крика всегда поднимается ветер! – предложил одноглазый Фред. – Эй, Адам, иди-ка сюда!

Адам растерялся, не зная, то ли убежать, то ли послушаться и пойти. Я положил ему руку на плечо и сказал:

– А я слышал, что ветер не задует, пока грешник на борту не раскается.

– Хе-хе, и правда! – закивал Брайан. – Ты давно каялся, Фредди?

– А чего мне каяться? Тут без меня некому, что ли?

– О, глядите, у нас на борту святой!

– Беги в