Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

– Не нравится мне тут, – сказал Франческо и хмуро поглядел на форт. – Какой-то он жуткий.

Да, мне тоже было не по себе от него, уж не знаю почему. Тут мы с Франческо были не одиноки: один наш матросик – Нед по прозвищу Длинный Язык – так вообще распустил по кораблю слух, что в этом форте живёт злобный лесной дух, который пожирает всех чужаков, ступивших на этот берег. Поэтому от стен форта идёт ледяной холод, а того, кто войдёт внутрь, ждёт немедленная гибель.

Догадались, к чему это привело? Ребята отказались спускать шлюпки, чтобы взять на этом берегу воду. Даже боцман Джейкоб не очень-то нас понукал – сам, видать, опасался. У капитана аж лицо вытянулось, когда он увидел, что его приказ не выполняется. Нас всех выстроили на палубе, мы вытянулись в струнку и замерли, было слышно, как муха пролетает. Капитан спросил, кто выдумал эту чушь про форт. Никто не шелохнулся и слова не сказал. Нед, конечно, дурачок, но выдавать его – последнее дело. Тогда капитан пригрозил выпороть каждого по порядку, если виновный сам не признается или если мы его не назовём. Ребята заволновались, и Нед бочком вышел вперёд:

– Это я, сэр… Простите меня, сэр…

Простить его капитан Рейнольдс и не подумал. Нед получил две недели в кандалах на хлебе и воде за нарушение дисциплины. Напоследок капитан пригрозил спустить шкуру со всякого, кто вздумает ослушаться приказа. Куда тут денешься? Мы поскорее спустили шлюпки, погрузили в них бочонки для воды и вскоре уже гребли к берегу.

Вступая на эту землю, каждый невольно крестился. Форт молчал. Вблизи стало видно, что он совсем старый, стены попорчены ядрами и разрушены временем. Интересно, почему этот форт забросили? На белой полосе прибрежного песка были свежие следы – должно быть, французы с «Победителя» тоже сходили на этот берег. Увидев следы, ребята немного успокоились насчёт форта и лесного духа. Но всё равно решили туда не соваться и поскорее пошли вверх по течению реки, чтобы набрать воды.

Я заметил, что наши офицеры о чём-то озабоченно переговариваются, и лейтенант Джеймс показывает Быку, Колумбу и другим на форт и на песок – но не на прибрежный песок, а подальше, у самого леса. Когда мы проходили мимо этого места, я тоже поглядел туда и тронул Франческо за рукав:

– Гляди-ка, ещё следы.

Франческо всмотрелся и округлил глаза. Земля в этом месте была вся покрыта отпечатками босых ног.

– Может, это французы? – предположил он. – Но что им тут понадобилось?

– А чёрт его знает…

Франческо подозрительно покосился на форт и побыстрее зашагал к реке, и я за ним. Офицеры ничего нам не говорили, но я видел, что они держали пистолеты наготове и внимательно прислушивались.

Там, где река впадала в море, её берега густо заросли тростником, были низкими и топкими. Чтобы набрать воды, нам пришлось пройти немного выше по течению, в лес. Ну и лес, я вам скажу, – густой, душный, какой-то влажный. Деревья всё незнакомые, их тут и там обвивают сочные лианы, похожие на зелёных змей. Лес жил своей жизнью – кричали птицы, с ветки на ветку перелетали крикливые красные попугаи с длинными хвостами, в густой листве стрекотали и шуршали какие-то мелкие твари. Мы шли осторожно, глядели под ноги, чтоб не наступить на змею или на что-нибудь похуже. Я поскользнулся на чём-то круглом, думал, это камень, поглядел на него и отпрянул: это был человеческий череп.

– Господи Иисусе! – ахнул Франческо и перекрестился. Мы на всякий случай сказали об этом лейтенанту Джеймсу. Он велел нам поторапливаться с водой.

Не знаю, как других, а меня в том лесу ни на минуту не оставляло чувство, что на нас кто-то смотрит, и этому кому-то мы очень не нравимся. Но вокруг не было видно никого, кроме птиц да мелких зверьков, которые иногда пробегали под ногами.

Тут раздался истошный вопль. Мы так и замерли на месте. Кричал Том, матрос, который шёл одним из первых. Это был не крик испуга – так кричат только от дикой боли. Том продолжал вопить и стонать, мы побежали к нему, и от того, что я увидел, меня замутило: речная вода густо окрасилась кровью, а Том барахтался в ней, стараясь вырвать огрызок своей правой руки из пасти крокодила. Наш боцман Джейкоб, Руджеро и Фрэнк, старый матрос-англичанин, пытались разделаться с крокодилом матросскими ножами – но зверь не поддавался, бился, вертелся в воде и упорно пытался отгрызть Тому руку. Прогремел выстрел. Лейтенант Джеймс попал точно в голову крокодила. Тот наконец замер, и Тома вытащили на берег. Бедняга корчился от боли, стонал и плакал, а на месте его правой руки болтались кровавые лохмотья. Ребята потом говорили, что всё произошло мгновенно: Том набирал воды в бочонок – и вдруг рядом метнулось что-то буро-зелёное и лязгнули огромные челюсти.

– Верёвку, быстро! – потребовал лейтенант и перехватил Тому руку выше раны, завязал и закрутил на палку. От этого кровь унялась.

Лейтенант приказал нам с Франческо и ещё нескольким матросам отнести Тома в шлюпку и как можно скорее доставить на корабль. Мы спешили, как могли, – на Тома было страшно смотреть. Мигом добежали до шлюпки и в два счёта догребли до «Бирмингема». Когда поднимались на борт и затаскивали туда беднягу Тома, с берега раздались крики и выстрелы.

Оказалось, что Нед был по-своему прав, когда болтал про злого духа. Ричард с Эдвардом тащили полный бочонок воды в шлюпку, как вдруг заметили, что из бойницы заброшенного форта на них глядят два глаза на угольно-чёрном лице. Заметили и сдуру заорали об этом на весь берег. Ричард тут же ахнул от боли и выронил бочонок: его босую ногу пригвоздила к земле короткая стрела. Следом посыпались другие стрелы, лес наполнился гортанными криками, послышался бег и треск ветвей. Офицеры и солдаты открыли огонь по бегущим, кое-кого убили…

Позже я узнал, что этот форт забросили вскоре после того, как построили, – лес за ним превратился в болото и сделался почти непроходимым, и воздух там был плохой, люди от него заболевали лихорадкой и покрывались язвами. Да и чтобы пробраться через топкие непроходимые заросли со змеями да крокодилами, надо было знать эти места, как собственный дом. Потому их и облюбовало племя одичавших беглых рабов-негров. Французы называли таких маронами. Эти мароны были дикари дикарями, говорили на своём наречии с примесью ломаного английского, ничего не разберёшь, а туда же