Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

Видимо, я потерял сознание – когда очнулся, дым от взрыва уже рассеялся. Многих пиратов поубивало, но и нам пришлось несладко. Лейтенант Джеймс встал, потёр глаза и, шатаясь, пошёл к двери в башню. У входа лежали тела пиратов и наших солдат. Я огляделся, ища Адама, но его нигде не было видно. Неужели убили – или удрал куда-нибудь? Да что ж это такое… Вдруг раздался выстрел. Сперва мне показалось, что никто не пострадал, – а потом лейтенант Джеймс как-то странно повернулся и стал падать. Я подбежал к нему. На его мундире расползалось кровавое пятно.

Рана в боку была, конечно, тяжёлая, но вроде не смертельная; я решил оттащить лейтенанта куда-нибудь в сторону, хотел поднять его и перенести на себе, но тут же передумал и потащил волоком – так было быстрее. Вдруг Адам закричал сзади:

– Серджо, берегись! – и сильно толкнул меня, отчего я полетел вперёд и упал ничком, разбил нос и ободрал щёку о камни. В ту же секунду совсем рядом прогремел пистолетный выстрел.

Я обернулся. На груди лейтенанта Джеймса лежал Адам, раненный пулей в спину. Если бы Адам не оттолкнул меня, на его месте сейчас лежал бы я… Я посмотрел, откуда стреляли, думал увидеть там очередного пирата, но встретился глазами с Эдвардсом, первым помощником капитана. Вот мерзавец… Свой пистолет я уже разрядил, поэтому выхватил саблю и кинулся к нему. Даже если меня повесят за то, что я поднял руку на офицера – плевать. Но Эдвардс нерешительно глянул на меня и скрылся. Опять прогремели пушки, и крепость задрожала, но я даже не оглянулся на эти звуки – страха больше не было, стало просто всё равно.

Я осторожно перевернул Адама, приложил ухо к его груди:

– Адам! Братишка! Очнись! – но его сердце уже не билось.

Голова на тонкой шее бессильно склонилась набок, из приоткрытого рта на горячие камни капала кровь. Было видно, какой он маленький, совсем пацан…

– Спасибо, брат, – сказал я и сжал его худую загорелую руку. На лестнице появились наши солдаты и кое-кто из матросов. Я сказал им, что лейтенант Джеймс ранен. Нед, Ричард и Уинфред осторожно унесли его вниз, а я поднял тело Адама и пошёл за ними следом. Над крепостью взвился английский флаг.

Вернувшись на судно, я узнал, что капитан Рейнольдс вовсе не отпускал Адама на берег – Адам сам убежал, забрался в шлюпку, когда она уже отчаливала…

Пороховой склад взорвался из-за пушечного выстрела с нашего корабля. Если бы не поддержка наших пушек, бой мог бы закончиться и по-другому. Подлеца Эдвардса мы больше не видели – на корабль он не вернулся, и его тела в крепости не нашли. Все решили, что он погиб. Пиратов, оставшихся в живых, повесили прямо на стенах крепости.

В вещах Адама почти ничего не было, только смена одежды. На дне его мешка Франческо нашёл несколько оловянных солдатиков – и заплакал, как ребёнок.

Доктор сделал операцию лейтенанту Джеймсу, извлёк пулю. Со временем лейтенант встал на ноги, хотя полностью от раны не оправился. Позже он оставил службу.

Ночью после того боя я никак не мог уснуть. Вспоминал лицо Адама, перед глазами стояла дыра от пули в его спине – и дыра от пули в груди моего брата Фабиано тогда, давно, в далёком детстве… Я хотел защитить Адама от смерти, был готов закрыть его собой, если понадобится, – а получилось всё наоборот… А потом мне вспомнилось прикосновение морской девы. Она положила руку точно туда, куда попала бы пуля Эдвардса, если бы Адам меня не оттолкнул. Почему-то я был уверен, что, если б не она, я бы погиб. Но зачем Адам погиб вместо меня? Отчего всё так вышло?..

С тех пор прошло много времени, и жизнь задала мне ещё немало подобных вопросов; никто из людей не смог и не сможет ответить на них. Ответ знают разве что небо, море и время – только я не знаю их языка.

XIII. Белые облака

Четвёртые сутки море неспокойно. Старое судно беспрерывно качает, бросает то на один бок, то на другой. Иногда между облаками проглядывает чистое небо, но тут же снова прячется, и принимается дождь. Снасти мокрые и жёсткие от солёной воды, они срывают мозоли с рук, но крови и боли почти не замечаешь – потому что холодно и промозгло, потому что ветер свистит в ушах, потому что не чувствуешь ничего, кроме усталости и желания согреться и отоспаться. Даже похлёбка нашего кока не кажется отвратительной, несмотря на мерзкий цвет и запах рыбы и подгнившей солонины. Это просто еда, она горячая. Хочется спать… Может, даже и хорошо, что так холодно, что ветер забирается под одежду, а над Английским каналом стоит сырой туман – это помогает хоть немного взбодриться.

Труднее всего авралы, когда надо делать всё как можно быстрее. Боцман приводит в чувство тумаками. К побоям так привыкаешь, что почти перестаёшь их замечать. Только когда забираешься в койку, каждый полученный днём удар даёт о себе знать. Но не зря койку называют лучшей подругой моряка: она и правда успокаивает боль и помогает от всех невзгод. И так повторяется изо дня в день – усталость, голод, сонливость от качки и скрип, постоянный скрип переборок и бимсов…

После событий в Карибском море, о которых я вам уже рассказал, мы ещё почти год оставались в тропиках, а потом вернулись в Англию и почти три месяца изнывали от безделья на стоянке в Портсмуте. Затем треть нашей команды, в том числе меня, Франческо и Руджеро, перевели на «Уловку». Мы с Франческо уже набрались опыта как матросы и во время авралов работали на реях, а не на палубе. «Уловка» была старым, но крепким судном, вполовину меньше огромного «Бирмингема». На ней мы ходили в основном по Английскому каналу, по Ла-Маншу, как называют его французы. Конечно, нас с Франческо изводили обычные для этих мест туманы, серое небо, холод и мрак, – но в остальном жизнь на «Уловке» не казалась труднее, чем на прежних судах. Шли недели и месяцы, наполненные работой, сливались в монотонную серую пелену, и вспомнить из полутора лет службы там сейчас почти нечего.

Лишь несколько дней врезались в мою память. Однажды вечером мы сидели в кубрике, а наверху лил холодный дождь. Кто-то пытался спать, Нед и Том ловили крыс, чтобы устроить крысиные