Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

было особо некогда – меня волновало только, сойдём ли мы с мели. Если нет – то всем погибать. Мы молили о помощи Бога и всех святых. Ветер тем временем, казалось, набирал силу. «Уловка» никак не могла сойти с проклятой мели и вздрагивала всем корпусом от каждого удара тяжёлых волн. Через несколько минут она заскрипела так надсадно и отчаянно, словно собиралась разломиться надвое, шваркнула днищем о мель и наконец оказалась на свободе. Мы перекрестились… Но удар не прошёл бесследно: он потревожил швы старого судна, и вода стала быстро натекать в щели обшивки. Так что до окончания шторма нам пришлось без остановки откачивать воду из трюма, чтобы любой ценой удержаться на плаву и остаться в живых…

Может, вы удивитесь, почему мы, при такой нелёгкой жизни, так отчаянно цепляемся за неё. Сухопутному человеку, который привык к теплу и уюту, этого не понять. Я тоже сперва не понимал, пока не почувствовал на своей шкуре.

Море, как ничто другое, заставляет тебя осознать, что ты живой. В море всё гораздо проще и яснее, чем на земле. В море ничто не кажется само собой разумеющимся. А постоянная близость смерти – вот эта тёмно-зелёная пучина за бортом – лучше всяких красивых слов напоминает, что мы пришли сюда ненадолго, но заставить нас уйти с корабля просто так – нельзя. Мы вымотаемся и продрогнем насквозь, мы будем рвать до крови ногти, крепя паруса, мы будем обливаться потом, вращая шпиль, мы будем спать в подвесных койках, мы будем есть дрянную еду и пить гнилую воду во время долгих переходов, мы будем грязными, бледными и злыми – но не сдадимся. Хочешь почувствовать себя живым и понять, что значит выживать, – поступай на морскую службу.

Тебе будет страшно до дрожи, даже если ты не робкого десятка. Но твой страх, каким бы сильным он ни был, не волен даже немного изменить курс корабля. Когда ты поймёшь это, станешь настоящим моряком… Ты можешь сжимать зубы, давить отчаяние, собирать волю, чтобы заглушить проклятую слабость, усталость, прогнать голод и сон. Ты можешь выть от боли, от страха, от одиночества. Но корабль идёт дальше, и ты – вместе с ним, хочешь ты того или нет, хорошо тебе на нём или нет. И никто не спросит: «Эй, Серджо, а ты хочешь идти дальше?» Корабль равнодушен к твоей слабости. Но он лучше всех знает, что ты чувствуешь, он знает тебя как облупленного, знает о тебе всё.

Может, я прав, а может, и нет, но мне представляется, что вся наша жизнь похожа на корабль – по крайней мере, в этом… Не знаю, у кого как, – у меня похожа. Хорошо тем, кто всегда может выбирать, но боюсь, что таких людей не найти. Каждому, даже самому богатому и могущественному, хоть однажды да приходится подчиняться судьбе и терпеть всё, что она приготовила. Можно поджимать хвост и трусить, можно молчать и не подавать виду – и не важно, кем ты покажешься другим людям, трусом или смельчаком, потому что твой корабль знает тебя лучше всех. Даже себя можно обмануть, а его не обманешь. Он знает и одиночество, которое порой накрывает тебя во время ночных вахт, и ты сжимаешь рукой фальшборт, словно пытаясь найти в нём опору в жизни; он знает и радость, которую ты испытываешь неожиданно для себя, когда, изо всех сил пытаясь удержаться на рее во время шторма, крепишь парус, ругаясь сквозь зубы и срывая с пальцев ногти, – да, радость! Оттого, что тебе удалось завязать этот чёртов узел, несмотря на адский ветер и качку, оттого, что плавание продолжается – а значит, продолжается жизнь.

Капитан прокладывает курс, но главное слово говорят волны и ветер. Но и они не решают сами – им приказывает судьба. А кто приказывает судьбе? Бог? Или иные силы? Я не знаю.

«Уловка» кое-как пережила шторм и дотащилась до порта, но её дни были сочтены. Вскоре её отправили на слом, а нас перевели на «Манчестер». Вот там мы узнали, что такое настоящий bloody boat, кровавый корабль, – его капитан Юманс был просто зверь. И офицеры подобрались ему под стать.

Особенно нас донимал мичман Дейл – на вид совсем безобидный, невысокий, худенький, чернявый. Но мы звали его между собой не Дейл, а Devil, Дьявол, – это имя ему куда больше подходило. Дьявол с первого дня невзлюбил Франческо, житья ему не давал. Только за первые четыре месяца службы на «Манчестере» Франческо выпороли трижды, а в последний раз ещё и посадили в трюм на два дня, увели туда и заковали в кандалы сразу после наказания. В трюме было полно крыс, которые зверели от запаха крови – значит, Франческо там ждали двое суток без сна… И всё из-за того, что Дьяволу показалось, будто Франческо отвлёкся на вахте. Я стоял рядом и видел, что Франческо смотрел в оба, но кого интересовало моё мнение?

Когда боцман наконец опустил плеть, Франческо натянул рубаху, на которой сразу полосами проступила кровь, мимоходом посмотрел на меня мутными глазами, и его увели вниз. Первое наказание на «Манчестере» он счёл просто случайностью, нелепой ошибкой, и стал работать с большим рвением, чтобы к нему было не придраться, – но Дьявол только сильнее обозлился. Вскоре и мне, и Франческо стало ясно, что ни на пощаду, ни на справедливость на этом проклятом корабле рассчитывать не придётся. А теперь мы оба призадумались, что делать дальше, – Франческо-то был не железный.

На следующее утро я не утерпел и, когда сменился с вахты, спросил у одного офицера, можно ли отнести Франческо немного сухарей из своего пайка. Тут рядом вырос Дьявол и сказал, что, разумеется, нельзя, – так что я вернулся в кубрик ни с чем. Честно говоря, я не особо надеялся, что мне разрешат навестить Франческо, это же было запрещено. Просто решил попытать удачу… Вот и попытал: не успела пробить следующая склянка, как Дьявол, проходя мимо, придрался к тому, что мой вещевой мешок лежит неаккуратно. Так что в полдень я, следом за Франческо, оказался на решётке люка у грот-мачты, где получил дюжину ударов кошкой.

Я этого ждал, так что не удивился. За время службы я ко всему притерпелся, и на боль мне давно стало наплевать, тем более что её глушила ярость. А Франческо был мне как брат, и я не собирался смотреть, как эти англичане медленно сводят его в могилу. Он и так уже еле таскал