Тридцать третий румб - Мария Валерьевна Голикова

глазами, в которых за искорками улыбки кроется глубина морской бездны. Будет стоять на золотом от вечернего солнца крыльце таверны «Гроздь винограда» в красно-чёрном платье и ждать меня, чтобы взглянуть на мою ладонь, спасти от смерти, подарить мне любовь – и навсегда остаться в моём сердце, как остаются в сердце целыми и невредимыми давно ушедшие на дно корабли.

XI. Деревянные стены Англии

Подаренная стариком Библия была на английском языке. Я умел читать по-итальянски, а вот по-английски едва разбирал – англичане же пишут не так, как говорят. Но это было не важно. Я завернул книгу в кусок чистой ткани и положил в свой мешок, рядом с раковинами Роберто.

Вы, конечно, уже поняли, что мы не сбежали с корабля. Спросите, почему? Не решились. Кармелу я не нашёл, а без неё побег мог кончиться плохо. К тому же мы узнали, что в Англию вернёмся ещё нескоро, стало быть, рано или поздно нам представится действительно удобный случай сбежать. Главное – не делать глупостей, не пороть горячку. Лучше потерпеть лишний месяц или даже лишний год, чем жениться на дочке канатного мастера[49] – очень уж скверный у неё характер.

Мы правильно поступили. Позже я не раз слышал, что на Ямайке беглецу почти невозможно скрыться: местные легко находят дезертиров и за вознаграждение возвращают на корабль. А там, если повезёт, ждёт петля, а если не повезёт – порка на всех кораблях флота. Такой смерти даже врагу не пожелаешь.

Один английский лорд, большой патриот, так мечтал о могуществе Англии на море, что однажды в парламенте заявил: «Лучшие стены Британского королевства – это деревянные стены!» – то бишь борта линейных кораблей. Перед каждым сражением нам повторяли эту фразу, так что я её хорошо запомнил. А во время сражений всегда думал, что никакие стены эти не деревянные. Я сам был частью такой стены.

Знаете, почему пушечные палубы английских военных кораблей выкрашены в красный цвет? Он нужен, чтобы реки крови не так бросались в глаза и не слишком пугали тех, кто ещё жив и вынужден продолжать бой – под страхом смерти, разумеется. Кто работал во время сражения на пушечной палубе нашего «Бирмингема», знает, что такое ад. От залпов содрогается весь корабль, стоит такой грохот, что закладывает уши и ломит голову. Пушки прыгают от отдачи, нестерпимо жарко, дым ест глаза. Ядра неприятеля влетают в пушечные порты, проламывают борта и убивают твоих товарищей, и ты почти уверен, что следом убьют тебя, и хорошо, если убьют на месте. Но бояться некогда – надо работать. Изнурительные учения теперь служат добрую службу – хотя что тут доброго, если подумать… Палубу посыпают песком и поливают водой, чтобы босые ноги не скользили. Постепенно вода под ногами смешивается с кровью, но на это почти не обращаешь внимания. Пот заливает лицо, несмотря на повязанную косынку, всё тело ломит, неповоротливая пушка кажется неподъёмной, но остановиться нельзя даже на минуту. Лейтенанты орут, чтобы мы поторапливались. Того, кто замешкается или замрёт от страха, ждёт сами знаете что – а там, на неприятельском корабле, в тебя без устали прицеливаются и стреляют такие же измученные, грязные, перепуганные парни, которым хочется выжить не меньше, чем тебе. Они, как и ты, мимоходом бормочут молитвы, перемежая их ругательствами, когда приходится ворочать тяжеленные орудия, они тоже во время залпов вспоминают дом и гадают, доведётся ли ещё раз увидеть мать, невесту или жену, да и просто родные края… Вдруг ядро попадает в матроса, с которым ты целый год служил бок о бок, его внутренности вываливаются наружу, и кровь заливает красную палубу. А ты продолжаешь своё дело, чтобы вспомнить и погоревать об убитых после, когда всё стихнет, – если, конечно, сам останешься жив…

Роберто был прав, когда говорил мне, что ко всему можно привыкнуть. Я со временем привык даже к этой кровавой каше. Единственное, что так и не уложилось в моей в голове, – «пороховые обезьяны», юнги, совсем ещё дети. Я никак не мог отделаться от вопроса, зачем им тут быть и видеть всё это? Хорошо, если им исполнилось хотя бы по двенадцать-тринадцать лет. На нашем «Бирмингеме» служили несколько юнг, и двоим из них было по десять… Когда мы схватились близ гвианского берега с французским галеоном «Изабель» и стало жарко, один юнга, Адам, так перепугался, что хотел спрятаться в пороховом погребе. Но там стоял вооружённый часовой с приказом стрелять во всякого, кто попытается укрыться от сражения. В юнгу он на первый раз стрелять не стал, просто дал ему хорошую затрещину и отправил назад.

Адам прибежал и протянул нам порох. Его руки дрожали, он кусал губы, чтобы скрыть страх и отчаяние, но напрасно – по щекам в два ручья текли слёзы. Он зло смахнул их рукавом и немедленно побежал за новой порцией пороха, потом вернулся, и так без конца. Вот уж насмотрелся мальчишка на выстрелы и на убитых в тот день. В конце боя на его глазах разорвало ядром его друга Харди, второго десятилетнего юнгу на корабле…

Французов мы потопили – так уж получилось. В близком пушечном бою французы всегда предпочитают бить по мачтам, по снастям, чтобы попортить такелаж и лишить противника способности маневрировать, а у англичан – то бишь у нас – другая тактика: в упор стрелять по корпусу. При должном упорстве и настойчивости это позволяет нейтрализовать артиллерийскую команду и захватить корабль. А тут то ли мы взяли слишком низко, то ли корпус «Изабель» оказался непрочным – у неё открылась сильная течь, и она стала тонуть.

Во время боя я думал только о том, чтобы следующий выстрел прогремел как можно быстрее и попал точно в цель. А когда французы пошли ко дну, почему-то почувствовал себя убийцей. Я видел, как тонул их галеон – нас вызвали с пушечной палубы наверх для абордажного боя, только бой не понадобился: на тонущем корабле взорвались остатки пороха, и это решило дело. Большинство французов погибло при взрыве, но некоторые упали в воду живыми и могли бы ещё держаться на плаву, если бы их не поубивало запоздалым залпом с нижней батарейной палубы «Бирмингема». Ядра подняли фонтаны брызг, а когда вода успокоилась, этих бедняг уже не было.

Между кораблями плавали обломки дерева, куски парусов, тела погибших. А когда взорвался порох, французов разбросало кого куда. Один французский офицер взлетел на воздух, падая, запутался ногой в снастях и повис вниз головой. Развороченный