Парижский след - Иван Иванович Любенко

добротного каменного здания. Поднявшись по деревянной лестнице, Ардашев очутился в просторной приёмной, где пахло фиксажем, лавандой и свежей краской. Видимо, недавно здесь делали ремонт. Стены украшали многочисленные портреты: бравые офицеры, жеманные дамы в кринолинах, серьёзные купцы с довольными лицами.

Хозяин фотомастерской Исайя Маркович Тусунов, человек преклонных лет с живыми, проницательными глазами за стёклами очков в золотой оправе, встретил раннего посетителя с профессиональной учтивостью.

— Чем могу служить молодому человеку? — осведомился он, потирая сухонькие руки. — Желаете портрет? Одиночный или семейный?

— Не сегодня, Исайя Маркович, — ответил Клим, доставая из кармана сюртука тот самый снимок, найденный в парижской мансарде. — Взгляните на эту карточку. Ваша работа?

Старик взял паспарту, поднёс к глазам, затем, щурясь, подошёл к окну.

— Моя, чья же ещё? — прошамкал он беззубым ртом. — Вон и тиснение моё, и виньетка старого образца. Я такие заказывал в Варшаве лет двадцать назад.

— А вы помните, кто на ней изображён?

Фотограф вздохнул, и по его лицу пробежала тень печали.

— Как же не помнить… Такую красоту и такую беду забыть мудрено. Я ведь эту карточку даже на витрине выставлял как образец искусства. Девушка была необычайно хороша, просто ангел. Но потом пришлось убрать.

— Почему?

— Грех случился, сударь. Страшный грех. Учительница она была, французский преподавала. А потом вдруг ни с того ни с сего наложила на себя руки. Сбросилась с колокольни Казанского собора. Весь город тогда ахнул.

— Когда это произошло?

— Давно. Ещё в семьдесят втором, по осени. Аккурат, когда шёл громкий процесс по смертоубийству в Воронцовской роще.

— Убийству?

— Ну да. Зарезали тогда отставного поручика Захара Миловидова. Сына нашего предводителя дворянства Нестора Петровича. Генерал тогда чуть с ума от горя не сошёл. Единственный наследник был.

— А как звали эту девушку? — настойчиво спросил Ардашев.

Тусунов снял очки и принялся протирать их платочком, силясь вспомнить.

— Имя… Имя простое было — Наталья. А вот фамилия… — Он наморщил лоб. — Вылетела из головы. Помню только, что она с цифрой семь была связана. То ли Семёнова, то ли Семёркина… Нет, не вспомню. Старость — не радость.

— Спасибо, Исайя Маркович, вы мне очень помогли.

Клим поклонился и покинул салон.

Следующим пунктом в его маршруте значился Казанский кафедральный собор. Величественный храм с золотыми куполами, видимый из любой точки города, возвышался на Крепостной горе. Настоятель отец Василий принял дипломата в церковной сторожке. Выслушав историю о самоубийце, священник перекрестился.

— Слыхал я о том случае, хоть и служил тогда в другом приходе. Прежний настоятель отец Алексий, царствие ему небесное, рассказывал. Нашли при ней короткую записку: «Матушка и батюшка, простите грешницу». И всё. Ни имён, ни причин.

— А где её похоронили?

— Самоубийц, как известно, на освящённой земле хоронить не положено. Упокоилась она за оградой. А вот где именно — это вам в Духовную консисторию надлежит обратиться, на Александровскую улицу. Там метрические книги хранятся.

До консистории Ардашев добрался пешком. В сером казённом здании чиновник первого стола — мужчина с редкими рыжими усами, в мундире титулярного советника со следами перхоти — поначалу не хотел тратить время на поиски старых записей. Однако, увидев бумагу с министерскими печатями и подписью самого Гирса, тут же переменил тон и опрометью бросился в архив.

Через четверть часа запылённая метрическая книга Успенского кладбища за 1872 год лежала перед Климом. Палец чиновника скользнул по пожелтевшим страницам и ткнул в строку.

— Вот она! — изрёк он. — Наталья Семицветова. Погребена за оградой Успенского кладбища, с западной стороны, у оврага. Номер 29.

«Семицветова! — мысленно воскликнул Клим. — Семь цветов! Вот она, цифра семь, о которой говорил фотограф… Стало быть, именно её платок хранил Франсуа Дюбуа. И буквы, выходит, были не латинские, а наши русские — Н и С. И в бреду он упоминал что-то похожее на её фамилию».

Ардашев попросил сделать выпись и заверить её печатью консистории. Получив справку, он зашагал в обратном направлении.

Бульвар Николаевского проспекта, главная артерия города, обсаженная каштанами и дубами, был, как всегда, прекрасен, и прогулка по тенистой аллее доставила истинное наслаждение. Пройдя через Тифлисские ворота, он повернул налево — к Успенскому кладбищенскому храму.

Найти заброшенный, заросший бурьяном холмик без креста удалось не сразу, но помогла старая берёза, посаженная давным-давно чьей-то заботливой рукой. Под ней лежал серый, поросший мхом камень с выбитым номером — 29. Ардашев снял котелок и постоял в тишине. Ветер шелестел листьями, словно пытаясь нашептать разгадку старой трагедии.

«Господи, сколько лет прошло, и на землю вновь вернулось горе, постигшее когда-то и покойницу, и её семью». Клим перекрестился, надел котелок и направился обратно, к Тифлисским воротам. «Смертью занималась полиция, это бесспорно, — мысленно рассуждал Клим. — А нет ли связи между смертоубийством сына предводителя дворянства и самоубийством учительницы?.. Пожалуй, это можно выяснить, но для этого надо отыскать тех, кто вёл тогда дознание. Стало быть, следует посетить полицейское управление».

И вновь Ардашев шествовал с саквояжем по Николаевскому проспекту, поднялся по соборной лестнице и миновал Барятинский парк. Здесь, совсем неподалёку от Казанского собора, и находилась городская полицейская власть.

Дежурный околоточный, старый служака с седыми усами, справился о цели визита незнакомца. Клим подробно изложил дело и для пущей важности добавил, что приехал сюда из Петербурга. А бумага с водяными знаками произвела такое ошеломляющее впечатление на слугу закона, что он, невольно вытянувшись по струнке, провещал:

— Приставом второй части тогда был Макар Остапович Поднебес. Жив он, курилка, слава богу. На покое нынче. Домик у него собственный, на Первой Заташлянской улице. Там его и ищите, ваше благородие.

Извозчики на Ташлу ездить не любили — городская окраина. Не дороги, а так, одно название. Но три гривенника сделали возницу покладистым.

Район, расположенный в низине у реки, считался местом тихим и патриархальным, с садами и огородами. Домик отставного пристава долго искать не пришлось. Первый попавшийся прохожий указал на утопающую в зелени фруктовых деревьев хатку. Клим остановился у калитки. Залаяла собака, и, увидев незнакомца, вышла пожилая женщина.

— Вам кого, сударь?

— Макар Остапович Поднебес здесь живёт?

— Да, а что вы хотели?

— Я прибыл к нему из Петербурга по делам службы. Я чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел Клим Пантелеевич Ардашев. Если угодно, могу предъявить бумагу.

— Нет-нет, ничего не нужно, проходите, — вымолвила пожилая женщина, на которую слова «чиновник по особым поручениям» произвели магическое действие.

Сам хозяин сидел на веранде и пил чай из блюдца.

— Вот, Макар, гостя привела, — сказала она мужу, — из самой столицы к тебе пожаловал.

Старик вытер полотенцем рот и поднялся.

— Прошу