Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

реки я увидела утонувшие в земле сады. Каждый из них, обрамленный валунами, представлял собой маленький подземный замок. Давным-давно их выкопали вестготы – второе известное истории племя чародеев. Как вы помните, они сооружали также круглые постройки из камня, и делить эти покои с мужчинами было бы страшной глупостью со стороны девушки. Их сады лучше влияли на здоровье – в них ты мог не спеша лакомиться фигами или рвать вишни. И самое большое достоинство садов заключалось в том, что те, кто не знал и не любил этой местности, вряд ли смогли бы обнаружить эти насаждения. Итак, мы сами и две наши лошади спустились в тенистое укрытие, построенное для нас столетья назад чародеями, которые добротой покорили когда-то нашу страну, ласково ведя военные действия, ласково убивая и еще ласковее насилуя, а также заботясь о своих лошадях. Так что вы можете представить, как уютно я устроилась. Вестготы не создали ничего значительного или роскошного, исключая разве что холм Алариха, который их вождь сооружал как усыпальницу своему любимому жеребцу, причем кое-кто утверждает, что соорудил он ее из костей самого любимца.

К счастью, огромная папская армия не спешила идти в атаку. Ей требовалось собрать и подготовить осадные машины и башни, привести в порядок штурмовые лестницы и ходули. Они шли уже целую вечность и теперь считали, что давно пора срезать мозоли и вскрывать волдыри. Вот почему их вожди решили обойти город и расположиться на возвышенности к востоку от реки Орб и к югу от деревушки Сен-Жак.

Река отделяла наше гнездышко из камней и фиговых деревьев от этого холма, который ни в коей мере не заслонял он нас цитадель, расположенную к северу на расстоянии нескольких выстрелов из лука. Стоя на цыпочках в нашем столь углубленном садике, мы высунули головы наружу, подложив руки под подбородки. Какое же восхитительное зрелище представлял собой лагерь крестоносцев со всеми этими всаженными в землю копьями, развевающимися в воздухе знаменами и поднимающимися там и сям шатрами знати, из которых вился дым.

Титулованные и нетитулованные дворяне, а также крестьяне побогаче прибыли сюда на лошадях, поэтому мозоли и волдыри размещались у них на седалищных частях тела. Они вползли в свои палатки или лежали задом кверху поперек седел, дожидаясь темноты, ибо не испытывали желания ни потешаться друг над другом, ни дать своим врагам повод похихикать.

Пехотинцы да и все остальные пешие мучились ногами. Распухшие лодыжки, сбитые пятки, расщепившиеся ногти и всевозможные представители дикой природы в их чулках и башмаках требовали, соответственно, прохлады и еды.

Блохи, как известно, не отличаются терпением, так же, впрочем, как и те, на ком живут. Этих простых людей – «вшивоту», как их окрестил Горбун, – на холм не допустили, и им пришлось довольствоваться ближайшей к Орбу луговиной. Доковыляв до реки по высохшей траве, они раздвигали камыши и окунались в воду, некоторые из них – голыми и все без исключения – бесстыдно. Не знаю, что подумали об этом Арнольд Альмарик и лорд Симон, если они, конечно, потрудились обратить внимание на происходящее. Но, как опять же отметил Горбун, они, так соблазнительно разделив свои силы, сделали подарок защитникам города.

Мы располагали временем, чтобы обсудить этот вопрос, поскольку ля Мамлон наконец-то догнала нас. Она без труда обнаружила, где мы прячемся. У шлюх глаза всегда острые, потому что те части дают им отдых, устремляя к небу.

– Грядет великая битва, – пропищала Мамли, с трудом переводя дыхание, сбившееся от напряженного ритма ее работы, – да, величайшая битва.

Она не сказала ничего нового, за исключением того, что осада – отнюдь не битва.

Мы почти не слушали ее болтовню, поскольку слишком увлеклись дележкой пропитания, которое она приобрела на свои бесстыдные заработки.

– За веревки мне пришлось удовлетворить весь гарнизон, – задыхалась Мамли, – а за ваш обед – весь город, весь, кроме нескольких женщин! Вот так!

Она принесла с собой мех с вином, каравай хлеба, отличный сыр и гигантскую луковицу, которая оказалась сочной, как яблоко. Все мы откусили от нее по разику, а может, и по десять, передавая ее по кругу. А ведь ничто так не освежает дыхания и не отбивает запах пота, как фиолетовая луковица, позволяя таким образом друзьям держаться в жаркий день поближе друг к другу. Пока я жевала пищу, сопровождая ее большими глотками вина, меня поразила мысль, что заработки шлюх гораздо больше, чем я сперва предполагала, потому что поденщику придется не один час вкалывать в поте лица своего, чтобы заработать на сыр, не говоря уже о мехе, хотя само вино стоит довольно дешево. Впрочем, шлюха получает сдельно, и ля Мамлон, по ее словам, пришлось за короткое время опрокинуться под значительное число мужчин.

Пока мы ели, она ласково смотрела на нас, отказываясь присоединиться к пиршеству.

– Нет, спасибо, – пояснила Мамли. – Я не далее чем час назад ела второй завтрак у Главного Конюшего, а потом обедала с шевалье дю Виконте – таким, как они, во время войны цена грош за десяток; за сим последовал ранний ужин с торговцем ножами, который предусмотрительно решил поужинать в полдень на случай, если не доживет до сумерек, ибо бездна зла носится в воздухе! Я всегда могу предсказать катастрофу – мужчины думают о еде в первую очередь, а о плоти – во вторую, и слава Богу, если их плоть сумеет хоть восстать-то в конце концов.

– А как тебе удалось удрать из города? – спросила я, вспоминая наши собственные трудности.

– Шлюхе – везде дорога, – объяснила она. – Во всяком случае, перед битвой она проберется куда угодно, как и сводня или содомит. Один вояка просто вытолкнул меня за ворота и сказал: «Я только что наградил тебя триппером. Ступай и передай его крестоносцам!» А он, между прочим, ко мне и пальцем не прикоснулся, разве что только когда я была к ним спиной.

– Ты что-то говорила о битве?

Железноликий наполнил ноги ее вином и погрузился в размышления.

– Да сам посмотри! – отозвалась она.

Сначала мы лишь глянули через край крошечного вестготского садика, а потом высунули головы уже без опаски.

Нашим глазам открылась совершенно дурацкая картина.

Я уже говорила, что эти крестоносцы, многие из которых являлись не более чем просто пилигримами или безлошадным сбродом, занимались тем, чем сброд и должен заниматься, то есть лакали застоявшуюся воду и принародно прокалывали свои волдыри.

Зрелище это вызвало у меня отвращение, но в то время я и мои спутники не соприкасались с миром в том виде, в каком он существовал