Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

У биттеруа были глубокие колодцы для питья и мелкие – для мытья, а все остальное они могли делать с городских стен – на огромных расстояниях и с головокружительной высоты. Они похвалялись свежим вином, живым скотом и множеством миловидных женщин, развлекающих в постели как их самих, так и их соседей и поддерживающих чистоту на улицах города. Пять месяцев? Пять коротких лун? Осада должна была продолжаться пять лет. Она должна была продолжаться дольше, чем эта скромная авантюра под Троей, пока мое девичество не состарится, или по крайней мере до тех пор, пока Господь Бог или папа Иннокентий не снимут ее. К несчастью, де Брусе Собачья Шкура наложил на город проклятие, дьявол Раймон скрепил его печатью, и вся осада закончилась за пять минут.

Мне говорили, что лишь мужчине дано понять тактику осады. Позвольте мне рассказать, что же, собственно, понимает женщина, а это – то самое, что я видела своими глазами. Я видела, что несокрушимые стены совершенно бесполезны, если какой-нибудь идиот оставит ворота открытыми. В Безье такой идиот нашелся. Он оставил их открытыми, поскольку несколько сотен его идиотов приятелей в этот момент все еще находились за воротами с перерезанными глотками и пробитыми головами или же вопили, что с ними это вот-вот произойдет. Женщина никогда бы не совершила такой ошибки. Она привыкает запирать двери и своих идиотов, будь то гуси или дети, держит в строгости.

В ворота Сен-Жак ворвались отнюдь не солдаты и уж тем более не рыцари. Солдаты затачивали копья и счищали ржавчину с доспехов, в то время как рыцари мирно отдыхали после трудного перехода. Эти же представляли собой нищих фанатиков Божьего Дела, не имеющих ничего другого, чем могли бы заняться. Сначала какие-то пьяные насмехались над ними, а потом убили одного из их числа. Они явились сюда убивать еретиков именем папы Иннокентия, и, похоже, пора было начинать.

И вот пьяные разбежались – кто полез на башню, кто помчался к распахнутым перед ними воротам. Створки раковины раскрылись. Пилигримы оказались в положении муравьев, что забрались в панцирь выброшенного на берег краба. Они могли бы попировать в свое удовольствие, но чем же им пировать? Они не алкали ни вина, ни хлеба, ни женщин. Они жаждали спасения душ или, выражаясь проще, окончательного прощения и отпущения их грехов папой Иннокентием. Это сделало воителей действительно опасными. В самом деле, даже совершая немыслимые зверства, они ощущали себя безупречными и знали, что Господь Бог их не осудит. Вместе с тем жажда крови не обуревала их, сеющих смерть в неприглядной ее простоте.

Мне рассказывали, что одна стародревняя старуха, выскочив из двери своего дома, стала их поносить. На огне у нее кипела похлебка, хлеба требовали присмотра, и она замахала на вторгшихся в город своими черными верхними юбками, а может быть, и белыми нижними, словно отгоняя коров. Какой-то пилигрим или просто приставший к отряду подонок схватил все эти юбки, и верхние и, я осмелюсь сказать, нижние в охапку и бросил их в огонь вместе с ее старыми костями, которые находились внутри. Он счел это прелюдией к тому, чтобы поесть ее похлебки, но день для похлебки оказался слишком жарок. Несчастная старуха вспыхнула так ярко, что загорелась крыша ее дома, а за ней и еще с десяток крыш по соседству. Сие не было делом рук Сатаны, хотя Раймон де Брусе явно приложил к этому руку.

Женщины в большинстве своем жирны, а жир – то же сало, да и одежда их засаливается от стряпни. Весь южный квартал с его иссушенными солнцем домами вспыхнул как свеча, и его жители погибли, не успев даже вскрикнуть. В огне оказались все верхние этажи, и многие горожане отдавали Богу душу, вдохнув первый же глоток воздуха. Один из тех, кто прибежал к нам позже, рассказывал, что на улицах даже не чувствовалось ядовитого дыма – по ним шла сплошная стена огня. Многие из ворвавшихся в город подонков тоже погибли, хотя и обладали некоторым преимуществом перед горожанами, ибо находились на улицах, а не в домах. Уцелевшие после этой первой катастрофы и с той и с другой стороны или все еще находились за городскими воротами, или же успели добежать до площади перед замком Транкавелей. Некоторые даже обнажили там мечи и, насколько я знаю, скрестили их.

Для того чтобы возглавить контратаку, требовался смелый мужчина или до безумия дерзкая женщина. (Я уж не говорю о тушении огня!) В этот день уж в Безье-то точно смелого мужчины не нашлось. Все они слишком напились и могли только безудержно расхваливать себя. Их жены, будучи женщинами, поступали как женщины, мужья которых повели себя по-дурацки, то есть собрали детей, не теряли головы и молились о лучшей доле. Мужчины способствуют тому, чтобы женщины существовали обособленными группками, хотя в критические моменты мы, как и мужчины, успешнее действуем, собравшись вместе. Мне пришлось подождать еще неделю или вроде того, прежде чем я узнала, что могут сделать женщины, объединив усилия. Они могут творить чудеса. А здесь они умирали мученической смертью одна за другой или десяток за десятком, что в сущности одно и то же, среди членов своих семей или там, где они оказались. Некоторым перерезали глотки, что можно считать своеобразным милосердием, оказываемым, по крайней мере, каждой в отдельности, но для большинства из них пламя оказалось слишком быстрым, и они стали жертвами всеобщего огня – все эти пять или десять тысяч женщин. Не все согласны с цифрами, но пять тысяч – это не преувеличение. Жертвами огня стали и их дети, и их скотина, если они ее держали, и их пьяные мужья, к тому времени протрезвевшие и стенавшие с похмелья от головной боли, как и все пьяницы.

Я не верю, что мой кузен мог изменить ход событий. Ведь они приготовились защищать неприступную стену, но один из их числа совершил немыслимое и открыл в ней проход. Облачившись в доспехи, они собирались отразить нападение закованных в броню воинов, идущих на низ фалангой – со всеми их осадными башнями и штурмовыми лестницами, – идущих решительной, твердой и размеренной поступью. Они предчувствовали хитросплетения современной войны, их уши настроились на свист и грохот метательных снарядов, выбрасываемых гигантскими машинами крестоносцев, которые механики врага уже частично собрали; их мозги ожидали звуки труб, а их сердца – барабанный бой. Вместо этого они сидели на городской стене, как пеликаны на краю вулкана, и взирали на улицы, по которым