Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

носились вооруженные ножами и посохами подонки, и везде, куда ни взгляни, бушевало пламя – старомодное чудо Господа Бога и его первый дар человеку. К тому времени, как они собрались спуститься со своих башен, адская печь уже изжарила их.

Воины де Монфора тоже вошли в город, но тушить это только что завоеванное Симоном королевство оказалось слишком поздно. Они проникали в город где-то рядом с Домициановыми воротами, где оборонительные сооружения были особенно высоки. Вскарабкались ли они на стену, продолбили ли ее, перепрыгнули ли, опираясь на пики или на свои хреновины, – а я слышала все эти версии, – вопрос этот чисто умозрительный. Возможно, они просто потребовали, чтобы им открыли ворота.

Огонь и для них оказался слишком скор. Как мне рассказывали, кое-где он оказался слишком быстрым даже для голубей, – взметнувшееся пламя опалило им хвосты, и они присоединились к множеству углей и гнусному смраду горелого мяса.

Из своего сада мы ничего этого не видели. Вопли к нам не доносились, за исключением редкого крика с нашей стороны ворот. Я не думаю, что в город могли ворваться сразу несколько сотен крестоносцев, и первое, что пришло нам на ум: горожане вскоре покончат с нападающими.

Пожар начался сразу же, но сперва мы его не заметили. Это объясняется тем, что облако дыма, хотя и огромное, поднялось довольно высоко и смешалось с тучей пыли, поднятой войском крестоносцев, которая все еще клубилась в небе, постепенно оседая.

Человек не сумеет сразу поверить, что такое возможно, во всяком случае ни один из тех, кто видел, как горит дом, сад, пшеница, сено или даже камыш и ивняк. Огромный парик из дыма, иногда серебряный и насыщенный паром, но чаще тяжелый и черный, а под париком – неистовый глаз огня, цвет которого из желтого быстро становится кроваво-красным.

Гигантские языки пламени поднимались до стен города и даже на полет стрелы повыше, но наши глаза не могли их различить. Мы видели только дрожащую прозрачную пелену, за которой не было ничего, как будто бесконечные удары грома сотрясали небо, делая его волнистым и рваным.

Наши уши различали страшный звук в этом оглушающем урагане. Я почувствовала, как Горбун толкнул меня в бок.

– Боже сохрани! – прочла я по его губам. – Горит весь город.

И это – через минуту после того, как первый пилигрим оказался внутри городских стен.

– Горит весь город.

Слышать его я не могла и читала по губам. Воздух был напоен ужасом и похож на бурю, рев которой настолько оглушителен, что его и не услышишь.

Именно эта прозрачность пламени, его сверхъестественная внезапность впоследствии заставила менестрелей писать о небесном огне, как будто порок в Безье наказал сам Господь Бог, а не злобные слуги Божьи, многие из которых были злее, чем само зло.

Что мы видели, так это придел собора, расположенного вне городских стен, но защищенного прочностью стен собственных. Мы также видели монастырь с домиком для монахинь и еще одним для новообращенных – ранимых, как и большинство приятельниц Мамли.

Горожанки со своими детьми прибежали туда первыми. Их преследовала банда убийц, оторвавшаяся от основных сил, грабящих город, но основная часть этого бесчинствующего сброда устремилась сюда или прямо от моста, или же – в изрядном количестве – от ворот Сен-Жак. Они прекрасно понимали, что их жертвы обязательно побегут искать убежища в святое место и добыча будет богатой, ибо нет защиты от крестоносцев. Из-за рева огня мы не слышали ни криков, ни угроз.

Пламя вскоре охватило и дом епископа, и женский монастырь, местами горела и крыша собора. Спасавшихся бегством горожанок не бросали в огненную печь – во всяком случае, сразу. Им перерезали глотки. Мы находились слишком далеко и поэтому, слава богу, не могли разглядеть их лиц. То, что им режут глотки, мы понимали только по разительному изменению цвета их одежд.

Некоторым удалось вырваться, и они помчались в нашу сторону. Не горожанкам, которым пришлось бы тащить за собою детей, Христовым невестам, молившим Его взять их к себе на небеса. Бессмысленно было бы пытаться защитить их мечом или луком – нас бы разрубили на куски, несмотря на крест Железноликого. Я благодарила судьбу, что ни одна из этих несчастных не пробежала достаточно близко от нас, тем самым подвергнув испытанию нашу человечность.

Я видела монахиню или просто какую-то жертву с полудюжиной зияющих ран, каждую из которых негодяи раздирали, не имея терпения подождать хоть немного. Я называю ее монахиней, потому что она не имела ни волос на голове, ни одежды на теле, а может, это была самая обычная молодая женщина, у которой волосы просто выпали при виде палачей, а возможно, ее оскальпировали или подпалили.

Монахини из монастыря Сен-Назер брили волосы на голове, а новообращенные из монастыря Сен-Жак – и на теле, чтобы, по словам Мамли, сама мысль о них не обидела Господа. Вид женщин, не имеющих волос ни на голове, ни на теле, воспламенял кое-кого из крестоносцев, а вид женщин без волос на голове, но с волосами на теле возбудил остальных, причем всех по-разному, поскольку желание принимает множество различных форм, по большей части нелепых, особенно среди тех, кто еще совсем недавно, преклоняя колени перед мечом своим, как будто он являл собою крест, целовал ноги Пресвятой Девы, обещая ни капли не вожделеть к женщине целых сорок дней. Одни стали совокупляться, хотя раньше подобного за собой не замечали, другие – неторопливо продолжили резню, а это в свою очередь возбудило остальных, особенно когда они обнаружили, что находятся среди женщин без волос на голове или отличающихся другой странностью – татуировками на теле.

Женщинам же с волосами на всех положенных местах пришлось из-за них туговато, особенно когда мужчины поджигали их. Иногда мужчины делали это для того, чтобы изменить внешний вид женщины; иногда, чтобы просто избавиться от нее; иногда, чтобы побудить ее потанцевать.

Святой Павел, как мне кажется, пишет, что лучше жениться, чем разжигаться, но самые рассудительные из крестоносцев, памятуя о своих женах, только-только оставленных ими на Севере, решили, что лучше разжигать, да и то не себя, чем жениться здесь, пусть даже на пылающей – простите, пылкой – чертовке. Не то чтобы они устроили в Безье много костров. Да, они сожгли женщину-другую, но в общем-то оказались слишком ленивыми и поэтому подожгли город. Безье сам превратился в костер, и жители его перестали кричать почти сразу же, как только его подожгли. Прошу прощения за несколько отрывистое изложение, но лучше не задерживаться на