Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Меня передернуло вторично, когда он дотронулся носком башмака до лежащего без сознания крестоносца. Шея мерзавца была сломана. Позвонки стукались и скрежетали друг о друга, как побитая черепица на крыше.

Горбун Жиббю подобрал меч мертвеца.

– Ты бы лучше ходила с ним, Перроннель, – посоветовал Железноликий. – Он будет выглядеть так же нелепо, как твои распущенные волосы, но это лучше, чем пробивать черепа камнем.

Клинок был широким, но легким и довольно острым. Если бы я разбиралась в таких вещах, то сказала бы, что он испанский.

Виолетта ля Вьерж уже вытанцовывала довольно далеко от нас. Мы решили последовать за ней.

– А как это шлюха может быть девственницей? – спросила я.

Горбун многозначительно улыбнулся, но ничего не сказал.

– Я хочу сказать: как можно быть шлюхой и оставаться при этом девственной?

– То, что ты видела сейчас, нехарактерный пример, – объяснила ля Мамлон. – Она не работала, а он пытался отовариться на дармовщину.

– Шлюха всегда в выигрыше, – заметил Горбун. – Ты всегда платишь ей раньше, чем она опрокинется на спину. Не так ли, Мамли?

Ля Мамлон держала себя с большим достоинством.

– Мне платят раньше, чем узнают, есть ли у меня спина, чтобы опрокинуться на нее.

– Но если ты хочешь остаться девственной, – настаивала я.

– Я хочу сказать, что мужчины могут быть очень жестоки и назойливы.

Горбун захихикал, но это хихиканье осталось где-то в глубинах его капюшона и бороды.

– Если ты хочешь остаться девственной, Дева, тебе нужен друг, который будет ронять камни на головы твоих возлюбленных.

Ля Мамлон не могла делить Нано со мной до скончания века. Двигаться в танце она тоже не могла, разве что на ягодицах, но и в этом случае и даже по песку она все равно бы сильно отставала. Мамли нуждалась в свежей лошади.

В полях к западу от Безье и за Сен-Мари-ля-Драгон лошадей было видимо-невидимо: привязанных, стреноженных или просто свободно пасущихся. Без особого труда мы поймали ей одну из них. Это была кобыла, свободная, оседланная и голодная. Она могла принадлежать одному из этих мясников-пилигримов или же угольям, вероятнее, первое; так что, взяв ее, мы сочли свой поступок справедливым.

– Ты из катаров, значит, ты еретичка, – стыдила ее Мамли. – И надо дать тебе христианское имя.

В то время как один наш целый мужчина и двое наших половинок подсаживали ее в седло, она добавила:

– Нарекаю тебя Пипи.

Под тяжестью ля Мамлон кобыла захрапела, но согласилась с данным ей пророческим именем. Хвост ее то ли повредили, то ли плохо подрезали, и он походил на обрубок виноградной лозы, а поэтому зад ее выглядел на редкость аккуратно. Об этой части ее тела нельзя не упомянуть и, памятуя о некоторых событиях, происшедших с ля Мамлон, не исследовать ее. Павший ослик мог бы похвастать огромным отверстием, похожим на пасть, что вечно начеку, зубастую и языкастую, хотя, возможно, и беззубую, и, как я уже отмечала – оно часто издавало звуки.

У этой кобылы зад оказался настолько маленьким, что туда не вошел бы ни клюв королька, ни мизинец младенца. И сколько я ее знала, я никогда не видела, чтобы она, цвета пролитого на улице вина или переваренного ревеня, опорожняла кишечник, несмотря на изрядное количество поглощаемого сена, травы, брюквенной ботвы, бурьяна и чертополоха.

Представьте же мое изумление, когда она в первый раз издала непотребный звук. Это случилось в ту же секунду, когда ля Мамлон уселась в седло. Это было даже не сладкоречивое писклявое рычание, а отчетливая многоголосая канонада, звучащая громче, чем двадцать четыре монаха, взывающих к Пресвятой Деве Марии, их единственной земной любви.

Задние губы Пипи почти не изменили своего выражения при прочтении этой молитвы, – разве что сложились, как для поцелуя.

Я ехала за ней, и очень близко. Как только первая песнь закончилась, она завела вторую. Эта исполнялась погромче, как будто ее выпевал хор из девяноста девяти монахинь в сопровождении бесчисленных отшельников, жующих папоротник в лесах по соседству в борьбе за право хоть одним глазком взглянуть на святой престол Божий. Ее большие, печальные, широко открытые глаза смотрели настороженно, не мигая, и казались такими торжественными, словно она уже переселилась в лучший мир.

Я перестала доверять своим чувствам не тогда, когда впервые услышала затяжные рулады Пипи, а когда поразмыслила и над вчерашними руладами ослика. На ля Мамлон я грешить не могла. Она объяснила мне, что шлюхи никогда не пускают ветры – у них и так каждый глоток воздуха на счету. Кроме того, ослик делал это даже тогда, когда она на нем не сидела, и даже тогда, когда он умер и мы похоронили его.

Где-то здесь и находилась разгадка, если она вообще существовала, но разгадка чего? Пипи снова запела.

Один из нас, должно быть, чревовещатель. Чем больше я размышляла над этим чудом, тем больше понимала, что это должен быть Железноликий, тот, рот которого скрыт, и кто с легкостью мог проглотить рожок. Я уже думала, что он, возможно, актер, жонглер, фокусник или заклинатель. Кем же еще более считать это безногое существо, как не карликом с ярмарки, умеющим колдовать, вещать собственным чревом, заставлять молоко свертываться и гадать по магическому кристаллу. Всем этим фокусам он научился у таких же, как он сам. У него есть ноги, что успокоило меня, но они запрятаны. С другой стороны, они в хвастуна – слишком велики для него. Да, он должен быть карликом или кем-то таким же хитроумным – гномом или даже маленькой мартышкой, порождением мужчин с противоестественными склонностями, которые, наверно, принимали его отца с черного хода своих замков, а среди них и тот аристократ, с которым, по его словам, он состоял в родстве. Мой дядюшка Крепен был из их числа и впоследствии его укусили в зад.

Меня это открытие не успокоило. Карлик может оказаться и демоном, точно так же, как и демон, если захочет принять обличье карлика – в доспехах или без оных.

Говорят, человеческая челюсть заживает быстро, но далеко не так быстро, как женские интимные места. Чтобы снова стать работоспособной, «о-го-го» ля Мамлон потребовалось не более чем передохнуть немного на хорошей лошади.

Это обстоятельство послужило нам на пользу. Мы проголодались, к тому же постепенно нагнали тех, кто покинул Безье, и прочих трусов, бежавших от крестоносцев. Среди беглецов находился и Соломон из Героны с целой вереницей вьючных лошадей, груженных ящиками, а