Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Ля Мамлон, если ты веришь прорицателям, у тебя вообще нет головы.

– Де Брусе Собачья Шкура – не прорицатель. Он предсказывает лучше, чем простой прорицатель, и многие из его предсказаний сбываются! Спроси любую головешку в Безье. Он – великий маг, он мой друг и повелитель.

Я пыталась было еще поддеть ее, но она меня утихомирила:

– Ты очень испугалась, когда повстречалась с ним.

Нет никого высокомернее шлюхи во время размолвки с приятельницей, и ни одной шлюхи в мире столь же вздорной, как ля Мамлон. Я похолодела, как и в тот раз, когда она заговорила о Раймоне Собачьей Шкуре, а при воспоминании о нем мне стало так зябко, как будто само Зло оголило меня.

Я содрогнулась. Немой тихонько подобрался поближе, чтобы успокоить меня. Горбун Жиббю шутя заметил:

– Может, Перроннель увидела демона, которого этот прорицатель держит под плащом.

Смеха не последовало. Железноликий мрачно добавил:

– У него действительно есть демон. Я его видел. Довольно странный маленький бесенок, которого Шкура содержит в горшке, и тот наставляет его в заклятиях. И если Собачья Шкура здесь не страшит никого (это было сказано для Горбуна), то он страшит меня. Раньше я думал, что этот демон – я сам. И вы так подумали бы, если б хоть раз увидели его лицо.

– Мы, правду сказать, еще не видели вашего, – сочла я необходимым высказаться.

– В точности так, дитя мое. Ты то и дело сообщаешь нам очевидные вещи. Это – твой конек.

Теперь пришел мой черед помрачнеть. Помрачнеть и снова содрогнуться, потому что лицо Раймона де Брусса не покидает меня и во сне.

Однако я бодрствовала, клянусь – бодрствовала, когда произошло это ужасное событие: Раймон Собачья Шкура объявился среди нас собственной персоной. Лишь секунду назад он был воспоминанием и вдруг возник таким, каким я видела его в последний раз: речь, звучащая в воздухе, голос низкий от шипения угольков.

– Добудь ее для меня, – послышалось мне, как он шепчет над ля Мамлон. – Приведи ее ко мне. – Голос приближался и становился все громче. – Эта ведьма поднимает меня так же, как дрожжи – тесто.

А я-то думала, он улетел к часовне на холме Алариха – да пусть хоть на своем плаще, мне-то что? – и разделяющее нас расстояние позволяет издеваться над нами. И вот теперь он появился здесь, а если не он, то по крайней мере его голос и откровенность, с которой он описывал, как я действую на него, заставила покраснеть даже ля Мамлон.

Так Раймон Собачья Шкура объявил о своем вожделении ко мне: будто мои бедра – печь, а жезл его – не более чем палочка из теста, вздымающаяся от дрожжей. Когда мне было четырнадцать, трубадур успел напеть мне столько, что Констанс де Кулобр надавала ему пощечин. Я получила предупреждение.

И слава богу. Сейчас, когда Мамли погрузилась в глубокий сон – ведь она, по ее же собственным словам, прислужница Собачьей Шкуры, – он явился перед нами. По-прежнему в красном плаще, окутывающем его с ног до головы, он легко коснулся Мамли, проходя мимо, и, приблизившись к нашему затухающему костру, провозгласил:

– Я намерен взять тебя, Перроннель де Сен-Тибери. Но не просто как мужчина берет девушку – хотя, можешь быть уверена, я насажу твою маленькую зудящую девственность на то, что уже отчасти показалось тебе, но как невесту в день шабаша, когда я предстану во всей славе моего малого Ритуала.

Эти слова внушали ужас, и я нервно захихикала – так сильно они подействовали на меня.

– И в эту ночь я не только посажу тебя задницей в заросли орляка[23], моя маленькая хныкающая отступница, – я извлеку из тебя душу и, обнаженную, буду вечно держать при себе.

Он ухватил меня за подбородок прежде, чем Железноликий смог долязгать до него, а Горбун – отбросить его руку, хотя в итоге им это и удалось.

– Все нечистое – сожгу, – загремел маг, – все чистое…

В этот момент Жиббю оторвал его от земли и швырнул в темноту, однако голос Собачьей Шкуры звучал по-прежнему громко, как будто губы Раймона находились прямо у моего уха. А потом он зазвучал у меня в голове:

– Я проглочу тебя с костями и потрохами, даже с легкими и твоим пульсирующим сердцем. Когда же я покончу с твоей плотью, единственным, что не сгорит в пламени, будет твой хребет.

Голос пробивался из темноты, тесня Горбуна и отталкивая в сторону Железноликого.

– Я так и задумал, моя Перроннель: именно твой хребет – это земля в тебе. Ах! Как он трепещет! Это – все, что от тебя останется после моего огня. Он будет лежать на морозе, на холме Алариха, пока полуночные волки не начнут лизать его… Но они не станут грызть его, нет, Перроннель, – они будут знать, что он принадлежит мне.

Наконец Жиббю отшвырнул мага прочь, но голос его продолжал нашептывать из тьмы, сгустившейся вокруг костра, хотя Немой и раздул огонь так, что все вокруг осветилось, и Собачьей Шкуры не было видно.

– Твой хребет знает меня, как твоего повелителя, Перроннель. Сегодня, когда ты заснешь, почувствуешь меня как спинной мозг в позвоночнике.

Мерзкое создание. Как же мучительно вгрызался в меня его голос, звуча из вечного мрака, окружающего наш маленький костер.

– Загаси его, – прошипел Железноликий, и Немой засыпал пламя землей. – Этот дьявол Мерден гораздо ближе к нам, чем тот, и он убивает не только проклятьями.

После всего этого я еще долго не могла вымолвить ни слова. Отвратительно, когда мужчина говорит о твоих внутренних органах так, как это делал Раймон де Брусе. Когда нищие обращались ко мне на улице, нищие или оголодавшие по женщинам паломники, ни одному из них и в голову не пришло упомянуть мои глаза, костный мозг, внутренности и позвоночник или заговорить о намерении вставить свой жезл в мою духовную сущность.

Стоило нам затушить костер, а мне избавиться от видения, как раздались новые звуки. Какая-то женщина запела хороводную песню – не самый приятный звук для полуночи. Потом с десяток мужчин вступили в действие, не то отбивая ритм башмаками, не то вытворяя что-то наподобие, спьяну пытаясь дать достойный ответ, и девица захихикала, затем взвизгнула и заверещала: «нет-нет-нет!» – глупым, высоким, режущим слух голосом, напоминающим клич, призывающий самца лисицы в охоте. Конечно, кроме лиса, никто не может признать это тявканье приятным, а нам следовало помнить о людях Мердена, у которых хвосты